Япония Лики времени. Менталитет и традиции в современном интерьере.
Шрифт:
Во второй половине XIX века губернатор префектуры Канагава по имени Орибэ в ходе переписки с секретарем-переводчиком посольства США Хьюскеном получил от него письмо, которое счёл для себя оскорбительным. Губернатор обратился к министру иностранных дел Андо с просьбой выслать американца из Японии, но получил отказ. На семейном совете Орибэ было решено, что двойное оскорбление, от иностранца и министра, не оставляет губернатору выбора, и он в присутствии родных совершает харакири. По законам кровной мести родственники Орибэ начинают охоту за Хьюскеном. Японские охранники американского дипломата знают правила, и при первом же нападении разбегаются, подставляя американца под ножи мстителей. Затем наступает очередь министра иностранных дел Андо. Во время нападения он проявляет храбрость и вместе с охраной лично вступает в схватку с родственниками Орибэ. С обеих сторон есть убитые и раненые, но министр остаётся в живых. На этом акт кровной мести завершён: обе стороны выполнили свой долг, общественное мнение удовлетворено. Убив иностранного дипломата и напав на министра, родственники Орибэ совершили двойное преступление, и потому надолго исчезают со сцены.
Значение, которое придавалось кодексу чести и взаимным обязательствам, сделало акт кровной мести чрезвычайно распространённым в Средние века. Настолько распространённым, что японцы сочли нужным отделить его от обычного или заказного убийства и ввести определённые правила. В уже упоминавшемся завещании Иэясу Токугава, имевшем силу закона, говорилось: «В Японии исстари ведется, что человек не может жить под одним небом с врагом своего отца, матери или старшего брата. Ныне, если кто хочет прибегнуть к кровной мести, должен известить об этом судебно-следственный приказ и сказать, сколько дней или месяцев он думает не оставлять своего намерения. Это заявление записывается в особую книгу. Без такой предосторожности мститель будет считаем за простого убийцу» (Извлечения, 28).
Кодекс воинской чести и ритуальное самоубийство как его важнейший атрибут не сразу заняли в японской культуре своё почетное место. С XIII по XVI век страна была охвачена междоусобными войнами, во время которых акты преданности и мужества чередовались со столь же впечатляющими предательствами и изменами. На то были свои причины.
Самурайское сословие появилось на исторической сцене в конце XII века. В то время оно было немногочисленным, применяемое в бою холодное оружие — малоэффективным, а инженерно-технические возможности — ограниченными. В любом сражении перевес в живой силе ещё долго оставался главным фактором победы. Как правило, силы воюющих сторон были сопоставимы: большого перевеса добиться непросто, а если и добьёшься, противник может от боя уклониться, чтобы сил поднакопить. Надёжнее всего было заранее договориться с кем-то из противоположного лагеря, чтобы в нужный момент резко изменить соотношение сил уже на поле боя. По эффективности ничто не могло сравниться с этим приёмом. Так и поступали. Что же до морального фактора, то поначалу он не очень работал. Переход на сторону противника считался элементом боевой тактики, а судить победителя уже было некому.
В Европе войны велись по национальным, этническим, религиозным признакам. Русские и татары, англичане и французы, христиане и мусульмане, католики и православные. Противостояние сторон, разделённых национальными, религиозными, этнокультурными барьерами, имело острый характер и не поощряло перебежчиков. В таких условиях переходить на сторону противника трудно по моральным соображениям и рискованно по тактическим — стать «своим среди чужих» всё равно не удастся.
Совсем другое дело в Японии. Нация уже тогда была достаточно однородна, воюющие стороны говорили на одном языке, поклонялись общим богам и имели сходное воспитание. Воевали же за политическое влияние и материальные ценности, не более того. Ну и немного для самореализации. Сегодня альянс с одним, завтра с другим, лишь бы союз был выгоден и укреплял позиции семьи, клана, провинции. Высокого морально-идеологического барьера против измены не существовало. В этом и состоял смысл выражения гэкокудзё («низы побеждают верхи»), которое в последующую эпоху Токугава заклеймили как анархию и вопиющий социальный беспорядок. Склонность к заговорам, интригам и предательству усугублялась давней тягой японцев к тихим закулисным договорённостям. Японские военачальники не умели выходить на высокую трибуну и зажигать массы пламенными речами, но договаривались между собой умело и эффективно.
В истории Японии многие военные победы сопровождались масштабными актами предательства. В известном морском сражении при Данноура (1185) противостоявшие друг другу кланы Тайра и Минамото имели примерно равные силы, по 400 боевых ладей. Переход Тандзо, одного из союзников Тайра, с двумя сотнями ладей на сторону Минамото изменил соотношение на 3:1 и решил исход сражения. Победивший род Минамото на долгие годы стал самым влиятельным военным кланом. В решающей битве при Сэкигахара (1600) сошлись армии Исида и Токугава. Союзник Исида по имени Кобаякава со своим 15-тысячным отрядом в решающий момент боя ударил во фланг своим, чем во многом предопределил победу Токугава. Договорились об этом заранее, но сам Токугава до последнего момента не был уверен в своём тайном союзнике. Такие были времена.
Практика переходов настолько прочно вошла в тактические военные схемы, что в конце XVI века, во время похода Хидэёси Тоётоми в Корею, один из его командиров перешёл на сторону противника. Возглавив корейский отряд, он сражался впоследствии против соотечественников (Сиба, Кин, 73).
По правилам японского этикета, уважаемого человека всегда сажают лицом к входной двери. Это место считается самым почётным. Неважно, прибыл ли гость на переговоры в офис, на ужин в ресторан или в дом к другу. Это старинная традиция, которая сложилась в Средние века, когда воинское сословие самозабвенно занималось любимым делом. В изобилии водившиеся шпионы и наёмные убийцы ниндзя, постоянные заговоры и перевороты сформировали этикет военного времени. Чтобы показать гостю отсутствие тайных замыслов, его усаживали лицом к входу. В случае внезапного нападения он успевал вскочить и выхватить меч. Сегодня надобности в таких предосторожностях уже нет, но старинное правило по привычке соблюдают.
С изменами и предательствами было решено покончить после того, как клан Токугава пришёл к власти и объединил страну под своим началом в XVII веке. Началась мирная жизнь с новыми заботами и трудностями. Преданность и верность были объявлены непреходящей моральной ценностью и поставлены в центр воспитания воинского сословия. В последующие столетия благосклонное отношение общества к ритуальному самоубийству и постоянная готовность к нему привели к тому, что диапазон его применения значительно расширился. В японской истории известны случаи, когда самоубийство совершали не по необходимости, а просто оттого, что не знали, что ещё можно предпринять в сложившейся ситуации.
В 1868 году, когда последний сёгун Ёсинобу Токугава (1837–1913) решил отречься от власти в пользу молодого императора Мэйдзи, большинство его сторонников не согласились с этим шагом и предложили сражаться до конца. Во время совещания, на котором принималось решение, несколько самураев не выдержали напряжения и покончили с собой, не дождавшись результата (Сиба, 2000: 191).
Благосклонное отношение к самоубийству имело некоторые ограничения. Оно распространялась лишь на те случаи, когда добровольный уход из жизни решал конфликт между чувством и долгом в пользу последнего. Если же человек таким образом уходил от ответственности, самоубийство подвергалось моральному осуждению. Как, например, двойное самоубийство влюбленных (синдзю), которым жизненные обстоятельства не позволяют быть вместе. На такое самоубийство решались обычно семейные люди, ставшие жертвой роковой страсти. В эпоху, когда интересы семьи стояли на первом месте, любить полагалось либо жену, либо куртизанку. И не смешивать личные чувства с общественным долгом, а тем более, не ставить их выше.
Непременным атрибутом достойного самоубийства считалась продуманность, тщательная подготовка и отсутствие аффекта. Самоубийство, совершённое импульсивно, в порыве чувств, почиталось делом легкомысленным и, как всё легкомысленное, осуждалось.
Анализируя типичные литературные сюжеты эпохи Токугава, А. Р. Мазельер пишет: «Японские романисты охотно рассказывают историю об одном матросе, который… потерпев кораблекрушение в море и вернувшись впоследствии домой, нашёл свою жену замужем за другим. Без слова жалобы, и находя происшедшее совершенно естественным, он присаживается у своего очага и рассказывает свои приключения. Потом, внезапно вскочив, выхватывает саблю, убивает жену, своего соперника и поканчивает с собой. Один романист оканчивает свой рассказ восклицанием: "Разве можно было ожидать такой деликатности от простого мужика!" Такое падение нравов не может не вызывать отвращения, добавляет европеец» (Мазельер, 56).
Популярность этого сюжета и положительная оценка японским романистом главного героя определяются двумя факторами: 1) он проявил выдержку и хладнокровие в критической ситуации; 2) все действующие лица лишились жизни, но сохранили лицо. Это и есть деликатность решения вопроса по-японски. Следует добавить, что, по закону эпохи Токугава, если муж заставал жену с любовником, то имел право решать вопрос на месте: либо простить, либо убить обоих. В последнем случае он освобождался от уголовной ответственности.
Японская история знает много примеров самоубийств, совершённых в соответствии с классическими канонами. Они предполагают обдуманность последнего шага, тщательную проработку деталей и взвешенный анализ всех последствий.
Герой русско-японской войны генерал М. Ноги несколько лет ждал момента, когда сможет совершить ритуальное самоубийство. Так он выполнял волю императора Мэйдзи, запретившего генералу делать это при его жизни. Император скончался в июле 1912года, и ровно через 40 дней М. Ноги выполнил давно задуманное. Перед смертью он провёл пресс-конференцию для журналистов.