Чтение онлайн

Она обвела взглядом всех собравшихся.

— Да, она чужая. Да, она принесла с собой беду. Но она же и принесла нам спасение. И она осталась. Когда могла бы бежать. Или сдаться. Она выбрала нас. А вы теперь предлагаете предать ее? Как трусливые шакалы?

Ее слова повисли в тишине. Люди опускали глаза, не в силах выдержать ее взгляд. Даже Эйнар отступил, бормоча что-то невнятное под нос.

Но напряжение не ушло. Оно лишь затаилось, уступив место авторитету Асы. Взгляды, бросаемые в мою сторону, больше не были открыто враждебными. Они были настороженными, полными немого вопроса и недоверия. Они видели силу. И, как и все в этом мире, они ее боялись.

А я сидела, сжимая в кармане свое «семя силы», и понимала, что Аса лишь отсрочила неизбежное. Вопросы никуда не делись. Они висели в воздухе, и рано или поздно мне придется на них ответить. И от того, что я скажу, будет зависеть не только моя судьба, но и судьба каждого, кто сидел у этих костров.

Тишина после слов Асы была густой и взрывоопасной. Казалось, сам воздух трещал от напряжения, как натянутая тетива перед выстрелом. Взгляды людей метались от меня к Асе, к Эйнару, который мрачно бубнил что-то себе под нос, и обратно ко мне. Не было единства. Была трещина, глубокая и опасная, прошедшая прямо через сердце того, что я уже успела назвать своим домом.

Одни смотрели на меня с благодарностью, помня спасенных детей, потухший пожар, воду, которую я помогла очистить. В их глазах читалась надежда, что я все еще могу быть их талисманом, их странной, но полезной защитницей. Другие же — их было немало — видели во мне лишь предвестницу беды. Чужую, принесшую гнев могущественного врага, из-за которой погибли их соседи, сгорели их дома, а будущее стало зыбким и пугающим. Их страх был сильнее благодарности. И он искал выхода.

И выход этот нашелся в лице Эйнара и его сторонников. Ропот, начавшийся как сдержанное недовольное бормотание, начал нарастать, обрастая гневными репликами.

— Она колдует! — крикнул кто-то из толпы.

— С самого начала что-то нечисто с ней! Духи не так говорят!

— Из-за нее ярл забыл о долге! Смотрит только на нее!

И самое страшное, самое ядовитое:

— Она одурманила его! Навела чары! Наш ярл не стал бы рисковать всеми нами из-за одной чужой!

Эти слова, как нож, вонзились в самое сердце происходящего. Это был уже не просто спор. Это был бунт. Мятеж против своего вождя, прикрытый заботой о нем же.

И в этот момент Торвин, до этого молча наблюдавший из тени, шагнул вперед, в круг света у костра. Он был бледен. Страшно бледен. Под глазами залегли темные тени, от боли он слегка подволакивал раненую ногу, но его осанка, его взгляд были полны такой неукротимой воли, что толпа на мгновение снова притихла.

Он не смотрел на них. Его глаза, горящие голубым пламенем ярости и обиды, были прикованы к Эйнару и к тем, кто поддержал его.

— Замолчите, — его голос не гремел. Он был низким, хриплым и от этого в тысячу раз более страшным. — Сейчас же.

Он прошел через круг, хромая, но с достоинством, и встал между мной и собравшимися, заслонив меня собой. Его спина, широкая и прямая, была сейчас единственной преградой между мной и гневом целого клана.

— Она, — он кивнул в мою сторону, не оборачиваясь, — под моей защитой. Всегда. — Он медленно обвел взглядом всех собравшихся, и его взгляд заставлял людей отводить глаза. — Тот, кто тронет ее, поднимет на нее руку или даже слово скажет против нее... — он сделал паузу, вкладывая в тишину всю тяжесть своей угрозы, — тронет меня. И ответит мне.

Казалось, это должно было подействовать. Его авторитет, его воля всегда были законом. Но рана, нанесенная Эйнаром, была глубже, чем казалось. Люди были напуганы. Измотаны. Они видели, как рушится их мир, и им нужен был виноватый. И их ярл, защищающий этого виноватого, уже не казался им непогрешимым лидером. Он казался... одураченным.

— Но, ярл... — послышался робкий, но настойчивый голос из толпы. — Посмотри на нас! Посмотри, что осталось от нашего дома! Из-за нее!

— Она ведьма! — подхватил другой. — Она тебя околдовала!

— Мы не хотим войны с Югом! Мы хотим жить!

Ропот нарастал, превращаясь в гул. Торвин стоял, сжав кулаки, и я видела, как по его напряженной спине пробежала дрожь. Но не от страха. От боли. От горькой, унизительной обиды. Он отдал за этих людей все. Был для них скалой. А теперь они обвиняли его в предательстве, лишь потому что он защищал того, кто, по его мнению, этого заслуживал.

Он видел их страх. Видел, как пошатнулась их вера в него. И это ранило его куда сильнее, чем когти вурдалака или яд мага. Он был готов сражаться с демонами и армиями. Но как сражаться со страхом и недоверием собственного народа?

Я видела это всё. Видела боль в его глазах, когда он обернулся на мгновение, и его взгляд скользнул по моему лицу. В нем не было сомнения. Не было вопроса, правильно ли он поступает. Была лишь твердая решимость и... грусть. Бесконечная, всепоглощающая грусть от того, что его долг велел ему встать против тех, кого он поклялся защищать.

Он готов был защищать меня. Даже от них. Даже ценой своего авторитета, своего положения, своей связи с народом. Эта мысль была одновременно самой страшной и самой прекрасной, что я когда-либо испытывала.

***

Торвин слышал каждый шепот, каждое обвинение, как будто его били плетью по голой спине. Он чувствовал их страх. Понимал его. Сам он вырос в страхе перед южной магией, перед неведомым. Но он видел больше. Видел, что сила может быть разной. И та, что была у Алисы, была иной. Неуклюжей, непонятной, но... чистой. Она не стремилась подчинить. Она защищала.

И когда он видел, как они смотрят на нее, как на ведьму, как на причину всех бед, в его груди вскипала не ярость, а горькая обида. Они не видели, как она, чуть живая от усталости, перевязывала их детей. Не видели, как ее глаза наполнялись слезами при виде сгоревшего амбара. Они видели только ее чуждость. Ее странность.

И его авторитет, та железная воля, что скрепляла клан все эти годы, трещала по швам. Он чувствовал это. Чувствовал, как почва уходит из-под ног. Но отступить — значило предать ее. А предать ее — значило предать самого себя, те новые, непонятные чувства, что зародились в нем и которые он еще не мог назвать.

Он стоял, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как кровь сочится из раны на бедре, и смотрел в лица своих людей. В их испуганные, озлобленные глаза. И впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он был их вождем. Но сейчас он защищал то, во что они не могли поверить. И это ставило его по другую сторону баррикады.