Чтение онлайн

–  Это твой сын, - не удержался Андрей.

–  Мой-мой, - не стала спорить Виктория Алексеевна.
– Ты, между прочим, тоже…

Как обычно бывает в таких случаях, все, уже утомленные ожиданием, облегченно вздохнув, задвигали стульями, рассаживаясь на привычные в этом доме места у стола, застучали тарелками.

После смерти Николая Николаевича во главе стола обычно восседал Андрей. Виктория Алексеевна усаживалась напротив, тоже как бы во главе, но с другой стороны и поближе к кухне. Ледников оказался рядом с Гланькой, которая уплетала еду с усердием узника концлагеря.

–  Ну, давайте выпьем!
– провозгласил Андрей.
– Выпьем за все хорошее, то есть за нас с вами!.. И все!
– строго прикрикнул он.
– Больше никто ни слова. А то сейчас опять вселенский плач начнется! Знаю я вас!

Ледников выпил и принялся за пирожки, думая о том, как страшно и непоправимо раскалывается, распадается жизнь целой семьи, вчера еще казавшейся единым целым с расчудесным будущим впереди.

Гланька заботливо положила ему добавки и посмотрела на него быстро, чуть опустив уголки губ, отчего лицо ее приобрело грустное и одновременно плутовское выражение. Она вела себя так, будто они вдвоем уже выделены и отделены от остальных. И главное, ее, кажется, ничуть не смущало, что другие видят это. Андрей несколько раз уже покосился на них, но Гланьку это ничуть не взволновало. Однажды она даже быстро с усмешкой показала отцу язык.

В бестолковой суете выпили еще по одной, закусили, а потом Гланька снова принялась за свое.

–  Я все-таки не могу понять - жена Ампилогова все-таки могла мужа убить или нет? А, бабуля? Все-таки они к вам в гости захаживали… Неужели ты не разглядела на ее лице клейма убийцы?

Бедная Виктория Алексеевна чуть не подавилась и шумно закашлялась. Но Гланьке все было по барабану. Эта особа умела добиваться своего. И деликатностью она не страдала.

–  Как вы думаете, обычная женщина, с которой вы сидели за одним столом, обычная, а не какой-нибудь подготовленный спецагент, может взять пистолет и стрелять в спящего человека? Причем в ситуации, когда ей никто не угрожает? Пойти и застрелить спящего мужа? Не во время ссоры, не во время ругани? А вот так глубокой ночью, когда он спокойно спит? Вы можете это мне объяснить? Что она должна была пережить?

Виктория Алексеевна с испугом смотрела на вошедшую в азарт и актерский раж Гланьку. «Она уже репетирует будущую роль ведущей в своем фильме, - подумал Ледников.
– Вот с такими же интонациями и напором она будет задавать эти вопросы с экрана телезрителям. И надо сказать, девушка могет. И очень даже могет». И вдруг ему захотелось эту нахалку немного охладить, поставить на место. Надоело смотреть, как она всеми понукает.

–  Что касается того, как это можно было пережить… - с улыбкой мудрой змеи и напускной задумчивостью произнес он.
– Переживают и куда более страшные вещи. Представьте себе женщину, муж которой решил кончить жизнь самоубийством и рассказывает ей об этом. И знаете, что она говорит ему в ответ? Что уйдет вместе с ним. Только она не сможет выстрелить в себя, поэтому пусть он сначала убьет ее, а потом себя. После этого они садятся писать предсмертные письма, в которых объясняют, что не могут больше жить, просят прощения у всех близких. После этого они ложатся рядом на большую двуспальную кровать, и муж, закрыв глаза, стреляет ей в висок, а потом тут же стреляет в себя, тоже в висок…

Ледников сделал эффектную паузу, оглядел публику. У Виктории Алексеевны расширились от ужаса глаза. Андрей сидел, опустив глаза, механически вертел пустую рюмку. Гланька смотрела на Ледникова поощряюще и одновременно оценивающе.

–  Но стреляет неудачно. Причем оба раза - и в жену, и в себя. Жену он тяжело ранил и себя убить сразу не смог, какое-то время после выстрела еще дышал… Жена попыталась подняться, что-то сделать, но только бессильно сползла на пол… Так их и нашли - он лежит, откинувши голову на подушку, и еще дышит, хотя ясно, что умирает, а она сидит на полу с залитым кровью лицом и что-то шепчет… Она выглядела невменяемой. Движения абсолютно хаотичные, нескоординированные, речь бессвязная, обрывочная… Сначала никто не мог разобрать, что она говорит… Потом поняли - она просила какой-нибудь платок, чтобы вытереть кровь с лица… Вы представляете, что пережила она?.. Когда очнулась после выстрела и увидела, что произошло?

Виктория Алексеевна давно уже была в слезах. Гланька тоже призадумалась. Наверняка прикидывала, а может, стоит раскрутить и этот сюжет?

–  Кстати, в этой истории было еще много любопытных деталей. Например, когда в одном высоком собрании, восторгавшемся собственной демократичностью и прогрессивностью, докладчик, прервав свою речь, срывающимся от торжества голосом объявил, что министр - а этот человек был министром - и его жена застрелились, в ответ раздались аплодисменты, полные самого неподдельного энтузиазма… А потом сыну не разрешали захоронить прах отца и матери, и урны с их прахом несколько месяцев стояли у него дома на подоконнике… Прямо сцены времен французской революции. Кутон и Сен-Жюст отдыхают…

–  Ледников, а чего ты вдруг его вспомнил?
– вроде бы равнодушно осведомился Андрей, по-прежнему внимательно разглядывая пустую рюмку, которую он методично перекатывал пальцами.

–  Кого?
– сразу вскинулась Виктория Алексеевна.
– Андрей, ты что, знал этого человека?

–  Знал. Впрочем, и ты тоже. Его все знали.

–  Я?
– не поверила Виктория Алексеевна.
– А кто это?

–  Если я не ошибаюсь, Пуго…

–  Пуго, - завороженно повторила Виктория Алексеевна.
– А кто это?

–  Пуго Борис Карлович, министр внутренних дел СССР. Был такой…

–  Путчист, - завершила его мысль Гланька.
– Активный участник августовского путча 1991 года. Бабуля, это даже я знаю, хотя мне тогда лет двенадцать было и интересовалась я совсем не политикой, а жгучими тайнами поцелуя по-французски…

–  Если бы ты знала, сколько я министров пережила в своей жизни, - отбилась Виктория Алексеевна.
– Всех разве запомнишь?

–  Так чего ты про Пуго вспомнил, а, Ледников?
– почему-то никак не мог успокоиться Андрей. Голос его дрожал.
– Я тогда, может, и не аплодировал, но тоже посчитал это справедливым возмездием.

–  Господи, Андрей, а ты-то как там оказался?
– тут же всполошилась Виктория Алексеевна.

–  Бабуля, ты забыла, что папуля у нас - заслуженный ебелдос, - засмеялась Гланька.

–  Кто? Как ты можешь так про отца?

–  Ебелдос - это сокращение от их лозунга «Ельцин - Белый дом - Свобода». Вот и получается - ебелдос. По-моему, крайне выразительно.

–  Да, я был среди защитников Белого дома, провел три ночи на баррикадах и ничуть не жалею об этом!
– с излишним, пожалуй, для семейной трапезы пафосом объявил Андрей.

–  А дачу нам за это оставить не хотят?
– тихо проговорила Виктория Алексеевна.

–  Бабуля, браво! Гениальная логика!
– зашлась в восторге Гланька.

–  А я не для того там был!
– загремел Андрей.

–  Папуля, мы знаем, что ты идейный, - сказала Гланька успокаивающе, но доля сарказма в ее голосе была, пожалуй, чрезмерной.
– Что тебя обуревали тогда высокие чувства и голова твоя кружилась от воздуха свободы, которой тебе всю жизнь так не хватало. Но я думаю, Ледников вовсе не хотел тебя чем-то задеть. Правда, Ледников? Ты же про Пуго вспомнил не для этого? Не для того, чтобы напомнить папочке, как он был глуп и жесток в своих революционных устремлениях?

Ледников, чего греха таить, любил при случае поддеть Андрея за его неизбывную демшизовскую упертость. Она, эта упертость, была для него в некотором роде неразрешимой загадкой. Никогда бы он не подумал, что Андрей при его порывистости и жизнелюбии, которое обычно предполагает некоторый цинизм в отношении к жизни и людям, ею заболеет. А вот поди ж ты!..

В какой-то момент у Андрея что-то не заладилось с работой, начались конфликты с отцом, особенно обострившиеся во время крушения государства. Андрей во всем винил советскую власть и обернулся пламенным демократом, с головой ушедшим в образовавшуюся бучу, боевую и кипучую. Даже Ледников, в силу более юного возраста смотревший на происходящее несколько со стороны, удивлялся его энтузиазму и восторгу.