Чтение онлайн

— Не пью, спасибо,— отрывисто сказал Алмазов.—

Кончил с этим делом.

Люди, работавшие с ним, были свидетелями, как

иногда он вдруг бросает работу и уходит в поле, идет-

— и остановится; не за нуждой, а просто так, стоит,

заложив руки в карманы, закинув голову, долго стоит и

словно слушает что-то, потом опустит голову и понуро

возвращается на свое место.

— Контуженный,— говорили между собой люди.—

Они, контуженные, чего не вздумают.

Всю жизнь Алмазов плотничал, столярничал — строил.

Он любил свою профессию. Ему нравилось, что от

его усилий есть государству наглядная польза.

Нравилось делать вещи, которые будут служить долго.

Сделает, бывало, что-нибудь, взглянет быстрым взглядом на

свою работу, ничего не скажет, только в углах узких

губ мелькнет довольная усмешка,— и пошел работать

дальше.

Когда его призвали, он думал: не привыкну я к

военной жизнд; солдат, надо полагать, буду не хуже других,

а привыкнуть не привыкну.

Но он привык скоро. Человек здоровый, с простыми

обычаями и смелым сердцем, он легко принимал тяготы

войны: зной, холод, усталость, бездомность. Служил так

же исполнительно, как в мирное Еремя работал. И даже

по вкусу ему пришлась военная жизнь, потому что он

чувствовал, что делает дело, что он нужный в армии

человек, что от него то-же зависит победа его родной

страны и спасение мира от фашизма.

Первые ранения у него были пустяковые: дальше

санбата он с ними не попадал. И служил, как служили

другие. Получал из дому письма и изредка отЕечал на

них (он не любитель был писать). Читал на привале

газетку, оберегал табак, чтобы не отсырел, любил, чтобы

кто-нибудь сыграл на гармони или на гитаре.

Все больше переставал он быть строителем и

становился солдатом. Все дальше отодвигалась прежняя

жизнь — дом, семья, работа: И страна родная осталась

позади: на австрийской земле Есевал Алмазов.

В Вене он был тяжко ранен в голову и в ноги.

Месяц ничего не видел и не слышал, и не соображал,

только чувствовал боль. Потом стал видеть и слышать,

и его повезли: перекладывая с носилок на койку и

с койки на носилки, многими поездами, через многие

госпитали, через муку и боль, везли и везли, и привезли

на Урал.

В Н-ском госпитале он лежал долго.

Раны на голове зажили; но очень болели ноги.

Доктора говорили, что он вообще сохранил их чудом и что

они заживают. Алмазов не верил: как же заживают,

когда он истекает гноем? Он был брезглив и не мог

привыкнуть к этому запаху, который мучил его больше,

чбм боль.

...Уж кончилась война, уж по домам поехали люди,

а ты лежи на койке и играй до одури в шашки. Сидит

посреди палаты сестра и читает тебе вслух книжку, как

маленькому. Таскают тебя то на перевязки, то в ванну,

то под какую-то лампу, и до того перестаешь чувствовать

себя человеком, что даже не стыдишься перед

женщинами своей наготы. И невольно лезет в голову, что

кончена твоя жизнь, что ни для чего и ни для кого ты

не нужен, что возятся с тобой из жалости, что, наверно,

сестрицам противно разматывать твои бинты... Он даже

сердился на сестриц — зачем скрывают, что им противно;

зачем настолько жалеют!

Но вот настал час, когда он поднялся и на

костылях, неумело, неуверенно, пошел по палате, потом по

коридору. А потом ему позволили выходить в сад.

Раненым скучно было гулять в саду, они проделали в заборе

отверстие и через отверстие выходили на улицу. Вышел

и Алмазов.

Госпиталь находился на окраине города. До войны

это был дом культуры. Он высился среди маленьких

домов, похожих на деревенские избы. Вокруг домов

были садики. На окнах висели кружевные занавески и

стояли цветы. В один такой дом зашли Алмазов и еще

двое раненых и попросили напиться. Им не хотелось

пить, а просто хотелось взглянуть, как кто-то живет

забытой ими жизнью... Женщина с русой косой, высоко

положенной вокруг головы, встретила их. Она подала

воды и поспрашивала — кто, откуда. Алмазову

понравился ее разговор. Когда шли обратно и товарищи по-

мужски откровенно стали разбирать наружность этой

женщины, Алмазов рассердился...

Спустя сколько-то дней он один к ней зашел.

Зачем — не знал: сами потащились костыли к ее

воротам... Она его встретила, как знакомого. Посидели,

рассказали друг другу о себе: он — про Тосю и детей, она —

что у нее тоже муж в госпитале, далеко, в Москве. Она

работала на заводе, на сборке моторов. Алмазов стал

заходить к ней все чаще и чаще, и когда его наконец

выписали из госпиталя — тоже пришел и остался у нее.

В эту ночь он заснул на мягкой, широкой кровати.

Теплая женская рука лежала на его груди. Была в этой

руке тишина, и защита, и материнская нежность, и

обещание жизни,— награда, покой, земля родная,— дом!..

Теплынь стояла в избе; пахло печеным хлебом; сверчал

сверчок за печкой...

*

Никогда он не таскался с бабами и всегда считал,

что они с Тосей проживут вместе до конца дней в том

спокойном содружестве, которое с годами пришло на

смену их прежней пылкой любви.

Но разве он знал, что можно так полюбить? Разве

знал, что может женщина стать тебе ближе всех людей

на свете? Любимую и мать, и друга-товарища, и

ненаглядное дитя сочетаешь в ней. Она засмеется — и тебе

весело и легко; ей грустно — тебе еще грустнее...