Чтение онлайн

И зачем это бывает с человеком, который уже женат

и имеет детей, на котором уже лежит большой

справедливый долг? Может, в ранней молодости этого не

бывает? Может, надо пройти все суровые мужские пути,

чтобы созрело сердце для такой любви?

Утром после той первой ночи он проснулся — она

еще спала; оделся, надел ее ватник — свою шинель не

захотелось надевать — и вышел во двор.

Закурил, стоя на крыльце. Румяно поднималось над

снежными крышами морозное солнце... Вдруг он

увидел в открытой двери сарая топор, валявшийся возле

дров. Топор, первейший плотницкий инструмент,

первейшая вещь — для жизни вещь! Алмазов спустился

с крыльца, взял топор и усмехнулся: насадка

никудышняя; сразу видать — женские руки насаживали... Он

исправил насадку. С удовольствием потряхивая топором,

шел по двору и искал: что бы сделать. Увидел: желоб

плохо держится,— укрепил. Увидел: кол в частоколе

покривился,— забил. Потом пошел в сарай рубить дрова.

Она проснулась от стука, вышла на крыльцо, румяная,

веселая, как заря:

— А я проснулась, слышу — кто-то хозяйничает во

дворе. Со сна не сразу догадалась...

...Три месяца прожил Алмазов с нею, в ее доме,—

солдат и солдатка, счастливее которых никого не было

на свете! День ото дня она становилась ему дороже

(куда бы еще дороже, кажется!), и он радостно

чувствовал, что и ей он ближе и роднее с каждым

днем...

И пришло письмо от ее мужа. Он писал, что руку

ему все-таки пришлось отрезать — примет ли она его,

безрукого? Или ехать ему в другую какую местность, в

одиночку ладить свою судьбу?

Они расставались.

Она стояла на коленях и укладывала его вещи в

деревянный сундучок; Есе она перестирала, перегладила,

починила своими руками. Складывала бережно, будто

нивесть какие дорогие то были вещи, и слезы светлыми

ручьями бежали по ее лицу и капали в сундучок.

Алмазов сидел, смотрел на нее и говорил:

— Ну, и как я должен жить? Скажи — как?

И она сказала дрожащим шепотом:

— Как надо, так и будем жить. А что у нас любовь

не получилась — никого не касается, кроме тебя и меня...

— Нас-то больно касается, вот в чем дело,— сказал он

устало.

Она покрыла белье сверху чистой тряпочкой и

сказала все так же шепотом, словно у нее совсем пропал

голос:

— Вот как снарядила тебя на разлуку.

У него не стало силы смотреть на нее, он вышел из

избы. Было начало апреля, еле обозначились на деревьях

почки; легкое, светлое голубело небо... Алмазов

обошел избу кругом, посмотрел на свой желоб, под

которым на белых вымытых камешках стояла кадушка, на

свой топор, стоявший в сарайчике, простился со

всем... И вдруг потемнело в глазах: с какой же стати,

все-таки? Кто приказал? Нет приказа, нет закона, чтобы

люди так терзали себя! С этими мыслями он вошел и

обнял ее, повторяя:

— С какой стати!..

Но она взяла его за плечи и оторвала от себя, и

усадила, и заговорила шопотом те слова, что говорила уже

раньше:

— Нельзя, нельзя, душа... Детки ждут, пятый год

ждут... И мой без руки придет, куда ж я его дену, куда

совесть свою дену?.. Людьми надо быть, людьми,

последняя радость моя...

Шопот слабел, глаза закрывались от горя. Стиснув

зубы, Алмазов прижал ее к себе, в последний раз

спрятал лицо на мягком, теплом, родном плече...

Как уходил потом, не оглядываясь, и у поворота

ослаб, оглянулся и увидел, что она стоит у калитки,— как

завернул за угол и счастье оставил за углом,— как потом

уносил его поезд все дальше, дальше,— нельзя

вспоминать: просто не надо, чтобы такое случалось в жизни.

Спасибо Тосе, что едва приехал — залила на радостях

водкой память; а то неизвестно, что бы сделал тогда,

Может, сел бы в поезд и уехал. Может, пешком ушел

бы... Как уйти, шальная голова? От детских глаз,

которые смотрят на тебя с такой верой: «Папа приехал!»

От Тоси, которая тебя ждала четыре года?.. И куда

уйти? Место занято: сидит там безрукий, ни в чем

перед тобой не виноватый, то же самое солдат, как и ты...

Коростелеву принесли почту: обычная трестовская

корреспонденция — инструкции, формы отчетности.

Выписка из приказа, отмечающая высокие темпы

сеноуборки в совхозе «Ясный берег».

О телке Аспазии, с тех пор как Коростелев отправил

докладную записку, не было ни звука. Видимо,

Данилов удовлетворился той запиской.

Это от кого письмо? А, от Ивана Николаевича

Гречки!

«Незабвенный друг! — писал Гречка. — Как живешь-

можешь? Что поделываешь? Давно хочу тебе написать,

но все не мог собраться за отсутствием времени.

Пришлось пережить этим летом громадную тревогу, видя,

как засуха шаг за шагом подкрадывается к нашим

полям. Не балуют стихии дорогую Родину, на другой же

год по окончании войны поразили нас недородом! Но

в нашей местности, хоть и пришлось покланяться

матушке-земле за каждую горсть зерна, скажу прямо —

знаменитые леса, которые в свое время укрывали

партизан от извергов-фашистов, спасли и посевы наши от

лютой беды, и мы собрали урожай вполне нормальный,

так что и государству дадим хлебушка, и себе останется

для безбедного существования. А теперь расскажу тебе