Чтение онлайн

тёмнокрасным.

— Гречка говорит...

— А мне безразлично, что там говорит Гречка. Он и

в другие наши совхозы заезжал; да не вышло дело —

отказали... Вы знаете, какую помощь оказывает

государство освобожденным районам? Я вам цифры покажу:

сколько туда завезено скота, инвентаря,

стройматериалов. Гигантские масштабы восстановления иначе как

плановым порядком немыслимо осуществить. А ваша

благотворительность липовая. Никому не нужна и ничего

не решает. Не говоря уже о том, что здесь

преступление, за которое следовало бы исключить из партии. И

вас и Гречку.

У Коростелева в глазах помутилось; пот большими

каплями выступил на висках. Исключить из партии!

Нет, он, кажется, сказал «следо-вало бы». Бы. Да-да, он

сказал — «бы»...

— Вы знали о том, что распределение скота идет

централизованно, через Племзаготскот? Знали, что за

народное имущество, вам доверенное, вы головой

отвечаете? Знали, что у нас социалистическое хозяйство, а

не частная лавочка?

Данилов спрашивал тихим голосом, жестко двигая

тонкими губами маленького рта. Поблескивал золотой

зуб...

— В воинских рекомендациях отмечается ваша

дисциплинированность. Решили, что если война кончена, то

дисциплину по боку?.. Должен вам сказать, что вы на

волоске висели, товарищ Коростелев, с того самого дня.

Сильно чесались у меня руки — снять вас, что

называется, с треском, чтобы другим неповадно было.

Потом подумал: дай погляжу, как он выдержит летний

сезон. Обеспечит совхоз кормами, заложит фундамент

для дальнейшего развития — прощу за Аспазию, не буду

ставить вопрос о снятии...

Коростелев вынул платок и вытер лицо.

— Но разговор в партийных инстанциях должен все

же состояться. Я не допущу, чтобы в моем тресте

разбазаривали племенной скот.

Коростелев слушал, машинально водя платком по

щекам и по шее...

Данилов глянул внимательно, лицо его смягчилось.

— Соображать надо,— помолчав, сказал он другим

тоном, с досадливым сожалением.— Не взыскать

с вас — другие тоже начнут раздавать направо и налево.

Чувствительных-то сердец много. Ведь уже по всем

совхозам звон пошел. Шуточки — дочь Брильянтовой.

Брильянтовая записана во всесоюзную книгу

высокопродуктивных животных. Целая литература о ней

существует, и о потомках ее, и о предках. Не читали, небось?

Возьмите, поинтересуйтесь, в тресте есть... И вот что мне

скажите: допустим, Гречка не вас разжалобил бы, а

кого-нибудь из ваших подчиненных, хотя бы Иконникова,

и Иконников ему вот этак, из рук в руки, отдал бы

дочку Брильянтовой, — взыскали бы вы с Иконникова?

Нет, уж будьте добры, ответьте на вопрос: взыскали бы

или нет?

— Взыскал,— мрачно ответил Коростелев,

отвернувшись.

— Вот то-то. Дело это принципиальное. Речь не

просто о телке. Речь о всем нашем высшем порядке, надо

понимать.— Данилов снова взял отчет, стал перелисты-

вать.— Кирпича восьмую сотню заканчиваете? Хорошо,

И куда предназначили?..— Они заговорили о

строительстве, и об Аспазии больше не было сказано ни слова.

Данилов приехал в августе.

Три дня он провел в совхозе, все осмотрел: тока, и

зерно на токах, и постройки, и завод. Обещал, что к

будущему сезону совхоз получит станок для выделки

черепицы, есть договоренность с ленинградским заводом.

Обещал подбросить стройматериалов... Был на

пастбище, смотрел стадо, ночевал с пастухами на левом

берегу. Данилова знали в совхозе давно, с довоенных времен,

и любили, хоть был строг. Как-то вечером застал его

Коростелев на квартире у скотника Степана Степаныча,

в компании старых рабочих. Степан Степаныч играл на

гармони, а гости, и Данилов в том числе, пели: «Хороша

страна Болгария, а Россия лучше всех». У директора

треста оказался высокий тенор, он часто фальшивил, но

пел истово и серьезно, отбивая в воздухе такт большой

рукой, сложенной лопаточкой... «Кажется, я один с ним

держусь натянуто,— думал Коростелев, видя,' как все

кругом запросто обращаются к Данилову,— а для

других он добрый мужик, свой брат».

На четвертый день Коростелева вызвали на бюро

райкома.

Когда вошел в знакомую комнату и увидел, что в углу

на диване сидит Данилов,— понял: сейчас будет

поставлена точка над делом об Аспазии. В первый момент

обрадовался: пусть точка; пусть положат ему

взыскание, какое сочтут справедливым,— и конец. Больше это

не повторится. Но вдруг подумал: а ну, как исключат?

Горельченко человек крутой, неожиданный... Бледнея.и

забыв поздороваться, Коростелев тихо сел на стул у

двери.

Начали с больших вопросов: о ходе обмолота в районе,

о работе элеватора. Данилов сидел прямо, слушал,

вычерчивал в блокноте, положенном на колено, какой-то

сложный чертеж. Ему что, он может сидеть так спокойно

и чертить чертежи... Кругом знакомые лица, сколько раз

видел их здесь Коростелев. Несколько месяцев назад,

весной, он чувствовал себя среди этих людей уверенно,

говорил с ними как равноправный, гордясь своими

хозяйственными замыслами. И вот сейчас он сидит

бледный и понурый. Эти люди, покончив с более важными

делами, обратят свое внимание на Коростелева и обсудят

его,., что? Ошибку, промах, преступление? Как они это

назовут? Как назовет это Горельченко?..