Чтение онлайн

Алешка сей появился, неведомо откуда, читал царю на ночь грешные книжки, повсюду поспевал за царем, вертелся под ногами мелким бесом. Быстрее всех думал, быстрее всех говорил, — без чину, без разряду, без степени. И оставалось боярам только «добро!» выдыхать. Не пропадать же казенному воздуху.

Потом Алешку за порчу государевой жены Насти сослали воевать, и вкруг царя завертелись людишки черные, страшные. Стал государь бояр не на каждую Думу звать, и не всех, а тех только, кому пора шапки боярской лишиться. С головой впридачу.

И думали думцы, что большей беды не бывает. Но на эту беду нашлась беда великая! Вот уж несколько лет собирал государь думу страшную, мерзкую, богопротивную. Объявлял государь: «Буду думу думать!» — и полдворца разбегалося!

И шел государь в палату один одинешенек.

И запирал дверь изнутри на засовы железные.

И стража крепкая снаружи стояла, — люди сильные, умом твердые, телом тяжкие.

А и они пугались, крестились да обмирали, как начинало в палате гудеть, выть, то хохотало, то пищало, то квакало.

Но страшнее всего становилось, когда наполнялась палата боярскими голосами, и каждый голос говорил в свой черед, в свой разряд, в свою степень.

Сперва бояре сказу стражников не верили. Но проверили, да удостоверились.

Однажды спрятались у баб в подклети бывалые думцы:

1. князь А. Б. Горбатый-Шуйский;

2. князь Ховрин;

3. князь Сухой-Кашин;

4. князь Шевырев;

5. князь Горенский;

6. князь Куракин;

7. князь Немой.

Навострили уши, как семеро козлят, слушают.

Вот идет по большой лестнице от Красного крыльца да наверх царь-государь Иван Васильевич. Кто ж хозяйских шагов не знает?! Вот он тяжко скрипит по малой лестнице, аж мусор на боярские шапки сыплется. Вот запела и хлопнула дверь верхней палаты, стукнули бердышами стрельцы, грянул внутренний засов. Наши депутаты на цыпочках пробираются наверх, суют стрельцам злато-серебро, липнут к двери.

За дверью сначала тихо. Только государевы шаги беспокойные да дыхание хриплое. Потом, чу! — мелкий цокот — цок-цок-цок. И вдруг звонкий голос думного дьяка Пантелея Сатина, удавленного зимой 1560 года по Настиному делу, четко докладывает:

— Так что, измена, Иван Васильевич!

Бояре на подслушке каменеют. Рты у них отваливаются, бороды встают дыбом. Жутко им, что покойный Сатин разговаривает. Еще жутче, что он без «титла» государя величает!

— Какова измена? Чья? — резко выкрикивает государь.

И тишина! Немота наваливается на бояр. Душит пожарной гарью, мутит голову сивушным духом, жжет память до тла. И вдруг страшный, низкий бас с колокольными подголосками выводит:

— Ве-ли-кая из-ме-на, ве-ли-кая! — и И снова удушливая тишина.

Но вскоре веселый молодой голос, не Сатина, а невесть кого, бесчинно и спокойно говорит:

— Да все продали, Ваня. Буквально все. Рыба гниет, сам понимаешь, куда и откуда. Бояре твои поголовно и похвостно сволочи оказались. Вот слушай.

В кошмарной тишине сначала бряцают какие-то расхлябанные, пробные, настроечные аккорды, потом инструмент выправляется, громкая, стройная гусельная музыка разливается по дворцу.

«А уж ты ли их, Ванюшенька, не холил? — запевает колыбельным голосом молодая женщина. —

— Короче, отец, — обрывает молодой, — пора изменников вершить.

— Да как же дознаться, кого? — подавленным, серым голосом бормочет царь.

— Сам у них спроси! — пусть отвечают государю! — это выкрикивает злобный, тяжелый голос, которого никто и никогда в Москве не забудет. Личный друг государя опричный вождь Григорий Лукьяныч «Малюта» Скуратов-Бельский, убитый шведской шрапнелью на пристенной лестнице во время штурма Виттенштейна в начале 1573 года, подает Ивану загробный совет.

— И спросим, и спросим, — хихикает молодой, — вот ты, боярин Горбатый, зачем писал в Литву, что царь наш болен «беснухой»? Али не было того?

Тут наступает самый ужас преисподний.

Князь Горбатый-Шуйский по ту сторону двери спокойно и уверенно отвечает:

— Да государь, уж не обессудь. Было дело. Писал я панам радным, чтоб не очень-то твое посольство привечали, и титлами не трудились. Не жилец ты на Божьем свете!

По эту сторону двери настоящий князь Горбатый-Шуйский падает в обморок, а по ту сторону — завершает:

— Так что, сам понимаешь, Иван Василич, при твоем умишке скудном тебе не нами, столбовыми, править, а смиренно в монастыре покоиться.

Следом, почти без паузы, вступает князь Ховрин.

— Мы тут, государь, подумали и решили, раз уж ты венчальную присягу во всех статьях порушил, так мы тебя от царской доли непомерной избавляем...

— Не вами, холопами, венчан! — сдавленно взвизгивает Иван.

— Как не нами? А вот стоит святый отче, митрополит Макарий. Он тебя венчал, он и развенчает. Макарий, умерший в начале 1564 года, бормочет что-то литургическое. — Ну, вот и измена! — подводит итог молодой, — а ты не верил. Но мятежное боярство не унимается. — Мне, государь, — гордо встряет потусторонний князь Куракин, — опосля Ховриных быти невместно! Мои предки твоим отцам и дедам раньше ихнего служили! Так я и по измене быть важнее должон! Тут голоса бояр сливаются в базарный хор, приходится безобразие пресекать. Опять бьет набатный бас, стены гудят, и ласковый женский голос завершает: — Айда их, Ваня, всех переказним! А уж как, — поутру додумаем. «Утро будет мудреней, Утром солнышко светлей! Как по красному утру Катят плашку по двору, Тащат плашку на бугор, А Ивашку под топор. Спи, Ивашка, не шали, Сладку Машку не вали...». — Хочу валить Машку! — капризно хнычет детский голос, но гусли стихают, и во дворце воцаряется могильный покой. Семеро бояр, поддерживая друг друга, сползают во двор, разбредаются, кто куда, чтобы утром вновь собраться на Болоте и буднично лишиться голов. Без особого розыску, без оглашения вин, зато в порядке очереди. Строго по Степенной книге! Вот с таким настроением и ждали кремлевские очередного вечернего «заседания думы» в апреле 1581 года. Отстояв вечерню, Иван поднялся наверх. Велел Федору Смирному и князю Курлятьеву далеко не отлучаться, держать наготове Семку Строганова. — Думу в опочивальне думать буду. Моченых яблок пусть несут и вина. Иван подвинул к кровати шахматный столик с вином и закуской, улегся на подушки и прямо спросил Мелкого, как Ермака за Птицей посылать будем, чтоб никто не проведал. — Тут, понимаешь, через Семена можно только познакомиться, а дальше нужно с самим Ермаком говорить. — Ну, так велим Семке звать его сюда? — Мешкотно, Иван Василич! Если хочешь до зимы обернуться, нужно в Чусовой скакать! Или хотя б до Казани. Грозный надолго задумался. Тащиться в Казань, бросать Москву по военному времени было как-то боязно. Но и дело того стоило. В последние дни Иван ни о чем другом и слышать не хотел, как о делах духовных, о жизни вечной и прочее. «Мы и слыхом не слыхали, чтобы льзя помолодеть»... — А как мыслишь, ведьму Марью брать нужно? Для сведения. Опасаюсь, не напутать бы чего. — Давай возьмем, она баба крепкая, — МБ мелко хихикнул, — выдюжит!

Наутро было объявлено, что государь всея такие-то и растакие-то Руси, казани-резани и иных, Иван Васильевич, пещясь о душе пуще, нежели о теле грешном, возжелал пешком идти на богомолье по дальним монастырям. Москвой ведать велел великому князю Ивану Ивановичу, митрополиту Дионисию, думцам и земцам. Срок походу положил с Воскресения Христова до Его же Вознесения — то есть, это будет сорок ден. Строго велел никому из московских бельцов, сидельцев, черноризцев, кукуйцев, китайгородцев и прочих начало похода не видать, в босой след государя не вступать и вдогонку ему не думать. Каковы бы думы ни были!