Чтение онлайн

Суздаль проскочили до рассвета и теперь грузились в лодки на пустом берегу Нерли. Откуда здесь взялись лодки, кроме царя никто не знал. Понятно было, что впереди похода несется некий всадник, все настраивает, покупает, готовит, подставляет.

Дальше поехали по мягкой воде. Вскоре впали в Оку, не заходя в Нижний, а там и Волга показалась. От Нижнего к лодкам царя пристроились еще несколько посудин охраны, ветер повернулся, как по заказу, и на всех парусах «богомолье» двинулось вниз по главной нашей «улице». Совершенно анонимно и без приключений — будто пошептал кто — долетели до Казани. Здесь оделись в черное, — кто в пестром отдыхал, — и пошли смиренной толпой в местный храм помолиться. В молитве выяснилось, что человек встречный еще не прибыл, ожидается дня через три, и хотите, тут ждите, хотите, плывите ниже, в устье Камы. Устроили заседание «малой думы». Грозный хотел в Казани ждать, Мелкий проголосовал ехать. Опасно было в Казани. Полно татар. Могли придраться к черным ризам. Пришлось повиноваться мелкому «большинству». Уселись в лодки, со скрипом заскользили по течению до того места, где Кама впадает в Волгу. А, если уж по чести, — то, где Волга впадает в Каму.

Приехали вовремя. Едва завидели дымку над Камским устьем, как слева привычно вылетели чайки под белыми парусами. Из-за острова, так сказать, на стрежень.

Сначала съехались по одной лодке. С Московской стороны на встречу поплыли Федор Смирной и Семен Строганов. От сибирской команды с ними разговаривал Матвей Мещеряк, человек царским людям неведомый. Мещеряк увидел, что Строганов жив, здоров, глаза блестят. Федя Смирной тоже выглядел домашним зверем, страху не пробуждал.

Смирной сказал, как было велено: привезли мы одного купца, хочет с Ермолаем Тимофеевичем поговорить-побеседовать. Втроем поехали к Ермаку.

Ермак был рад, что Семен вернулся, но и боялся, как бы не было подвоха. Когда неделю назад прискакал в Чусовой человек из Перми с приглашением от Семена в Казань, Ермоша ни на миг ему не поверил. Все выходило прозрачно. Приговоры есть? Есть. Семен под пыткой? А где ж еще? Захотят братву достать? Обязаны! Значит, это — подвох, замануха. По такому рассуждению нужно было Ермаку поднимать своих в седло и на лодки, ехать на Сибирскую Дорогу без Семена, и там уж, как Бог даст судьбу мыкать. Так бы он и сделал, когда б по прошествии того самого, недоверчивого мига, гонец не протянул атаману свернутую тряпочку. В тряпочке оказался клочок дубленой кожи с единственным выжженным словом: «Ярмак».

Делать нечего, пришлось ехать в Казань. Собрали лучшую сотню казаков, вооружили до зубов, посадили в чайки. Прошли Пермь, дошли до Камского устья. Здесь решили ждать, в Казань не ходить — тесный это город, чужой. Теперь вот, и правда, Семен жив оказался, все говорит, как и раньше передавал. Только привирает, видно по всему. Но брехня его — не опасная, детская какая-то, как розыгрыш сельского дурачка. Без злобы.

Отвел Ермак Семена в сторону. Хотел подробности узнать. Федя Смирной не отстает, но и слишком близко не подходит. Короче, Семен говорит, что надо тебе с дядькой нашим встретиться, Ярмак. На букву «Я» напирает. Как тут ослушаться? Хотя и особой нужды не чувствуется, уж меньше этот «ярмак» стал задевать на речном воздухе.

— Добро, — говорит Ермак, — только, понимаешь, Семен Батькович, если я с тобой поеду, ребята наши — Пан, Богдан да Кольцо Иван, забеспокоятся, расправят крылья, выскочат из-за камского угла, начнут ядрами пуляться, еще зашибут кого. Давай-ка мы с тобой поплывем, а энтот Федька пущай возьмет еще одного московского, да едет к Кольцу. Вот и будет два наших за два ненаших. — Ермак хитро прищурился, — а ты наш пока?

Смирной с Семеном вернулись к царевым лодкам. Посовещались. Поехали обратно, потом опять туда. Наконец договорились так. Ермак встречается с «купцом» один на один. Охрана — по лодке с каждой стороны — держится саженях в сорока. Основные силы удаляются до полуверсты. Аманатами (заложниками) от московских и от казаков идут по два человека. Семка Строганов остается на московской стороне, раз с ней пришел.

Ударили по рукам. Чайки Кольца загребли на полверсты против камского течения. А две полетели и дальше, проверить: нет ли от Перми угрозы в спину. Московские люди по столичной нежности свои полверсты сделали вниз по Волге, чтоб мозолей не набить. Теперь Кольцо мог обрушиться на переговорщиков ясным соколом, а москали в случае чего выгребали бы против течения, как утки жирные. Стали меняться заложниками. К лодке московской охраны пришвартовался ялик с Мещеряком и его казачком для посылок. К камскому плесу причалила лодочка с Федькой Смирным и кандальным Курлятой. МБ с Иваном рассудили, что Курлята будет нем, как рыба, что кандальник московский казакам — свой брат. Что Федя за ним присмотрит, и, глядя на запекшийся рот его, сам болтать постесняется.

Когда вся колода была стасована, Ермак на чайке в одиночку сплыл на левый берег Камы, проехал на виду москвичей и причалил к камышистому островку в две сажени — уже на волжской воде. Туда же сплавился на весельном ялике Иван.

И тут нужно бы нам с вами прильнуть внимательно к мачте Ермаковой чайки и подслушать разговор двух главных героев. Но нет! Во-первых, Ермак не знал, что Иван не одинок, а мы-то с вами видели: Иван по пути к рулю не притронулся и весла не шевельнул, а рулевое перо каким-то чертом, само ли, да пошевеливалось! А, значит, самый мелкий наш герой здесь, среди великих притаился, никуда не делся! И, значит, облапошат эти двое одного Ермака, как пить дать. Во-вторых, они для этого и некое волшебное слово знают. В-третьих, пока они там беседуют вокруг да около, на камском берегу совсем другая беседа происходит. И нам ее куда интереснее будет услышать!

В сторожевом казачьем отряде на камском песочке разговаривали двое. Командир охраны Никита Пан, шутник новгородский и безъязычный, как вечевой колокол, князь Ларион Дмитриевич Курлятьев. А Федя Смирной мертвый лежал. То есть, не пугайтесь, — литературно-мертвый. Три чарки самогона казачьего превысили дозу молодца.

Я снова не решаюсь воспроизводить дословно клокотание курлятьевской гортани, как ранее стеснялся подробно передразнивать безносого Богдана Боронбоша. Но смысл беседы передам достаточно точно.

— За что тебя, братан, так покорежили? — спрашивает Пан. Курлята хочет вспылить, что братаны тебе, смерд, — волчары тамбовские! Но до основания города Тамбова еще 55 годков остается, так он и остывает. И отвечает Пану-атаману, что слишком много знаю, господин казак, а что знаю, от друзей не таю. А царь у нас болтливых не любит. Можете сами с ним покалякать, глядишь, и вам достанется щипцов на закуску.

— Ну, слава Богу, до Бога высоко, до царя далеко, — каламбурит шут новгородский.

— Кому далеко, а кому только весла бросить, — шепелявит Ларион и злобно смотрит вкось Камы.

Никита Пан, как мы уже говорили, был человеком почти западным, европейцем по нашей скудости. Чувством юмора отличался оригинальным. На зимних лежках книжки читал, какие «на берег выбрасывало». А, значит, мы смело можем считать Пана самым интеллигентным, самым сообразительным из наших бандитов. Тем не менее, Пан не сразу поверил в сумасшедшую схему, в безъязыкий бред Курляты. Пошли расспросы, ласковые обороты, что мы с тобой брат-боярин оба пострадавшие от проклятого царя. Твоего папу и сестренок отвезли же к нам в Новгород? И там в монастыре морили с 1560 по 1570 год? А не их ли удавили в монастыре, когда туда Иван Василич наш нагрянул? А не моих ли милых в Волхове потопили в те же дни? Так кто ж тебе больший брат, князь, чем я — Пан?

Аксиома социальной близости: «Пан брат князю» была доказана. И дальше, под набежавшую слезу, под баклажку атаманскую, под чудный вечер на Каме, раскрыл брат Ларион брату Никите страшную государственную тайну. Как сам ее понимал. Все рассказал честно, без придури, не то, что немцу кукуйскому. Вот реконструктивная стенограмма его рассказа. Здесь одни подлежащие, сказуемые и конкретные обстоятельства. Реплики Пана опускаю.

— Я поймал ведьму.

— Звать Машка.

— Цай Махку выыал. (Эта строка фонетически оригинальна, чтобы пикалку не включать).