Чтение онлайн

Самое смешное было то, что замять дело не получалось. Нельзя же традицию ломать. Иван и так недоумевал, чем ему «Голгофу» представить. Не самому ли на крест лезть?

МБ опять спас Лариошку.

— Давай его в козлы отпущения произведем.

— Это как?

— А пусть бежит из-под стражи. Монахом переоденем, по пути подберем. Он нам еще пригодится.

Так и поступили. Во время всенощной, когда весь цвет кремлевский, весь клир и толпы простого народу обходили крестным ходом Успенский собор, Ларион Курлятьев в монашеском платье выскользнул через потайную дверь в «печуре», — нише кремлевской стены, — спустился к реке и прыгнул в лодочку как раз на том месте, где на днях сам же вылавливал из Москвы голое тело испытуемой ведьмы.

А утром, только Божье око позолотило маковку Ивана Великого, из Спасских ворот выбрел на Ильинку босой чернец. На голове его был низко надвинутый островерхий клобук, в руке посох — обрубок суковатой жерди с привязанной в верхней части крестообразной перекладиной. Странник проволочился сквозь строй стрельцов и монахов, опустивших очи долу, свернул направо и медленно зашагал вдоль китайгородской стены, навстречу солнцу. И лишь когда сам он исчез вдали, и след его простыл, двинулся по этому следу подьячий с метлой. Он истово разметал дорожную пыль, вкладывал в каждый взмах немалую силу. Казалось, человек божий старается вовсе смести след грозного странника с лика Руси, чтобы грядущее солнце Светлого Воскресения ничем не оскорбило своего непорочного взгляда. Да это так и было. Если бы кто-то посмел приблизиться к крестному пути и насторожить ухо, он явственно услыхал бы, что каждый чирк метлы сливается с выдохом метельщика: «Изыди! Изыди! Изыди!».

Но вот и подьячий ушел. И сразу вслед за ним ринулись из ворот две большие кареты, телеги с дорожным скарбом, всадники в черном. Прошло еще несколько мгновений, и вся эта вереница растаяла в весеннем мареве. И как светло, спокойно стало в Москве!

Всегда бы так!

За Китай-городом карета подобрала странника и понеслась через леса на северо-восток. Привал в Троице был коротким. Для вида обошли посадские соборы, поклонились Сергиевым мощам, приняли благословение Дионисия, отпустили его и других провожающих в Москву.

Следующим утром поскакали в Александровскую слободу. Добрались только к вечеру, преодолев несколько грязевых озер. Тут оставили все лишнее, и совсем уж собрались ехать дальше, хоть и в ночь, но пришлось задержаться. Во-первых, прискакал князь Курлятьев, — дали ему час напиться, закусить да умыться. Во-вторых, приехал посыльный от князя Иван Иваныча с доносом об измене. И хорошо, хоть измена случилась не среди Москвы, и не приходилось тащиться обратно.

— Измена у нас, государь, как говорится, — с доставкой на дом. — МБ хихикнул и голосом Ивана приказал привесть сюда вора Лариошку Курлятьева. Хоть и не умытого!

Стали читать донос, разбирать дело. И не столько из доноса, сколько из пояснений Мелкого Беса выяснилось вот что.

— В прошлый четверг пьяный Курлята самовольно поехал со священным посохом на Кукуй. Следовало умельца во дворец вызвать, но его будто бес... — чужой какой-то, — МБ чуть не перекрестился, — попутал!

Там Курлята добавил к обеденной дозе чарку мюнстерского крепленого и, не таясь, вывалил святыню пред нечистые очи. Объяснил немцу, что надо сбить рога с этой палки. Немец без проволочки, без крестного знамения, без православного смирения и малейшего смущения взял пилу по металлу и, насвистывая под нос лорелейный мотивчик, в два маха отпилил Т-образный верх посоха. Принял серебряную монетку и налил еще по чарке.

Далее, препохабно христосуясь с поганцем, Курлята разболтал почти все дело. Что посох — бывший волшебный, а теперь обыкновенный, имел единороговый набалдашник. Теперь обрезок надо смолоть в муку, а потом на этой муке — тсс! — сам царь колдовать будет! Для баб делать приворотное зелье.

— Ja-a! — sehr gut! — немец снова налил, — тафай schon jetzt werden wir mehlen!

Здесь же, после очередного тоста за русско-германскую дружбу, раскрошили роговой стержень молотом-ручником. Осколки реликвии разлетелись по неосвященным углам. Кое-как собрали их в ступку, с адским хохотом толкли, трясущимися руками сыпали в табачную мельничку, мололи под пение на иностранном языке.

Теперь у наместника и наследника Иван Иваныча не праздник получается, а сплошная головная боль. Чем гулять по столице, разъезжать с крашеными яйцами, да куличами дружков угощать, нужно устраивать немцу несчастный случай на работе, чтоб не грешил кузнечным делом в Светлое Воскресение, и дознаваться, не расползлась ли тайная весть.

Итак, Курлята схлопотал-таки казнь. Видно судьба его была такая — неотвратимая.

Грозный задумался на минуту, какую кару учинить. Будь это в Москве, пьесу играли бы в крупном формате: с предварительным оглашением легенды преступления, с подобием суда в думском присутствии, с подготовкой сцены, с выведением вора, с покаянием его на все четыре стороны. Далее последовало бы усекновение болтливого языка, медленное членовредительство, посадка в котел или на кол, секира по шее иль на шею петля. А еще лучше было бы сыграть сцену из греческой жизни. Будто бы Курлята — Одиссей или Язон, и нападают на него птицы-сирены. Баб подходящих можно в перья одеть, или Машку-ведьму раздеть Цирцеей, а бояр нарядить свиньями...

Тут розовые мечтания царя прервал МБ.

— Иван! Ехать надо, Иван!

— А Курляту как?...

— Секи ему язык, куй в железо и поскакали, время не ждет!

Царь привык повиноваться своим бесам. МБ в третий и последний раз спас никчемную жизнь князя Лариона.

Обрезание по-русски закончили в полчаса. Обычно это операция хлопотная, но тут пациент был полностью парализован водкой и заплечный стоматолог справился в один присест.

Чтоб вы знали, — язык у нас усекается двумя способами, вернее, двумя размерами: большим и малым. Малое усекновение делается инакомыслящим по первой судимости, когда есть еще надежда на раскаянье преступника, на исправление его для лояльной жизни. Он может потом и к делам быть допущен. Так чтоб он смог команды подавать и хоть полтитла государева промямлить, ему секут не более половины языка — треть, а то и четверть. Понятно, что с трибуны при усеченной дикции не повыступаешь, но молитву во спасение души или во здравие царя промочалить можно. Бог поймет! Он у нас и не такие косноязычные заказы исполняет.

Другое дело диссиденты-рецидивисты, с этими разговор короток! Их сокращают безбожно. Болтуны колымского закала «онемечиваются» на всю длину. Они после процедуры едва мычат. Если живы остаются. То, есть, языкознание — очень полезная наука, необходимая правительству по сей день. Действенная, эффективная вещь! Правда, при Иване Горбатом в Новгороде был один поп, Евсей-еретик, который смущал народ соединением православия с римским папством. Утверждал, что слеза на чудотворной иконе Смоленской Божьей Матери означает, что мать эта сильно убивается о детях своих неразумных, прямо рыдает, что они не мирятся по пустякам. И будто дети эти — мы с проклятыми папистами. Типа, они старшие братья, а мы — меньшие. Если бы еще наоборот, мы бы посмотрели, а так, нет — обрезали Евсею длинный язык под самый корешок. И что б вы думали? Этот каркун приспособился говорить совсем без языка! Возьмет в рот соленый огурец, проткнутый посередине спицей, вертит руками спицу, изрыгает богохульства пуще прежнего! Неразборчиво, но понятно и страшно выходит. Тогда уж отрубили Евсею все, что над плечами торчит, чтобы некуда было огурец засовывать.

С Курлятой поступили, можно сказать, по-дружески. Приговорили резать треть, ухватили четверть, потом нарочито подраскрыли ножницы, и отсекли только пядь неполную. Лечись и пой, славь государя!

Тут я должен предупредить любознательного читателя, что не в коем случае не рекомендую проводить «языческие» эксперименты над ближними своими. Но если уж придется, то помните: резка языка в классическом русском стиле делается раскаленными (!) ножницами типа нашего садового секатора. «Наш сад», так сказать, «наш де Сад». Раскаленность необходима для мгновенного прижигания раны и обеззараживания гадкого, словоблудного языка. Тогда есть все шансы на выздоровление вашего подопечного. Прислушайтесь к этому совету, если вы хоть сколько-нибудь заботитесь о благополучии жертвы. Ну, и водки ему налейте в утешение. И в утишение, чтоб не орал.

Курляте водки влили от души. Он пролежал в отрубе на дне телеги весь следующий день. Руки-ноги его были скованы длинной цепью, голова съехала с тюка и билась затылком о донные доски, над головой вращалось весеннее небо в обрамлении шатких берез и летели журавли. Потом еще два дня Ларион завтракал, обедал и ужинал той же царской водкой — и тоже без огурца. И только когда подъехали к реке, впервые сошел с телеги и произнес на чужом каком-то, полуматерном языке: «Хъеново, ебята!». Но никого поблизости не было, и никто не услышал покаянной жалобы.