Чтение онлайн

– Ну, наверное.

В глазах клерка мелькнули удивление, испуг и мгновенно принятое стандарт­ное решение.

Я понял, что он насторожился и готов разбудить «сытого бульдога», зеваю­щего у звонка-«пиалы», - и разговор в любом случае окончится не в мою пользу.

Кисло-пресную компромиссность выражения моего лица понял и клерк:

– Желаете встретиться с представителем?

– С Шонером?

– Нет, Шонер на месте, в Океании. Его представляет Йозеф Кречинский. Он сейчас находится в городе. С ним есть мобильная связь.

– Да, конечно, и дайте рекламку этой. Зеландии. Извините.

– У вас есть мобильный телефон?

– Да как-то не обзавелся.

– Понятно. Обождите в вестибюле.

Я вновь вышел в вестибюль. На этот раз - со свернутыми мозгами. Наверное, если бы не привитая отцом привычка изначально не доверять рекламе, я бы все- таки затеял скандал. Радуга хорошего настроения потеряла цвета и стала делиться на темные и светлые полосы. Точнее, на темные и еще более темные, ибо светлые сливались с фоном и поэтому не существовали. Оставалось по сути единственное: для порядка встретиться с Кречинским и уезжать в родной городок. Но вспомни­лись обида и отчаяние, зловещей тенью сопровождавшие меня последние полго­да, - и я решил идти до конца.

Лощеный клерк выскочил лично:

– Йозеф Кречинский готов встретиться с вами завтра в полчетвертого возле «Макдональдса» на Бангалоре. У него синие брюки!

КРЕЧИНСКИЙ

«Бангалор» оказалась бывшей площадью Максима Горького, а Кречинский был сорокалетним мужчиной с бычьей шеей и несколько увеличенным (видимо, за счет печени) животом. Он весьма неплохо владел русским языком, хотя порой вставлял в речь немецкие и польские слова:

– С деньгами всё будет в порядке. Пока никто не обижался. Туда довезем, об­ратно приблизительно через полгода, если остаться не захотите. Минск - Франк­фурт - Сингапур - Лангкави - остров Шонера. Работа непыльная, разнообразная и интересная.

– Он так и называется - остров Шонера?

– Да, фатер Вильгельм выкупил островок и переименовал его в свою честь. У него там клиника и ферма. В подробности не имею права вдаваться. Три человека уже завербованы, вы - четвертый. Через неделю - отлет. Сдавайте документы, я помогу оформиться. И поезжайте домой сказать «ауфвидерзеен» близким.

– В чем будет состоять моя работа?

– Не волнуйтесь - управитесь. Кроме всего, фатер Вильгельм пишет научную работу по психологии, и ему нужны помощники и ассистенты. Вам приходилось заниматься научной работой?

– В институте.

– Значит, всё тип-топ. Там был штат, но знаете - ротация кадров. Вы верую­щий?

– Крещеный атеист.

Кречинский засмеялся.

– Вы способны жить в коллективе?

– Я успел сформироваться как гомо советикус.

Кречинский расцвел.

– Вы мне нравитесь. Вшистко бендзе в пожондку. Райское место - остров Шо- нера. Вы читали фантастику?

– Последние полгода я все больше читал объявления о возможной работе.

– Логично. У вас есть еще вопросы ко мне?

– Оплата, естественно.

– Сколько вы получали на последнем месте работы?

Я ответил.

– Шонер будет платить больше раз в десять. Это как минимум. Продовольствие тоже его. Полуфабрикаты, монопродукты, концентраты. Правда, готовить вам придется самим. Но при современной кухонной технике это не проблема. Про­дукты европейские; фрукты - прямо на острове.

– Обратная дорога?

– Вы же еще туда не приехали. Конечно, оплатит!

– Со мной будет заключен контракт?

– Вы мне нравитесь меньше, чем в начале разговора. У вас контракт с «Ин­кубом», и у нас контракт с «Инкубом». Если какие-то формальности будут иметь для вас смысл, можно заключить контракт по прилете на остров. Если желаете, составим прямо здесь. Но поверьте, слово Шонера надежнее любых бумаг.

Я понял, что мне лучше умолкнуть, и, мысленно каясь в том, что поддался раз­говорному очарованию Кречинского, несколько вымученно улыбнулся.

«Синие» брюки Йозефа на деле оказались перламутрово-фиолетовыми «хаме­леонами» и при свете солнца имели цвет ближе к зеленому.

ПОПУТЧИКИ

Кречинский был неплохим вербовщиком и услужливым сопровождающим. Возможно, его имидж здорово вырос оттого, что он всем выдал карманные деньги на дорогу - одинаковые суммы. И тут же, в аэропорту, перед отлетом во Франк­фурт перезнакомил нас, наемных работников «фатера» Шонера. Билеты Йозеф брал на группу, поэтому приобрел их со скидкой.

Марина Савич, дамочка с претензиями, была учительницей немецкого. Артур Рацин, долговязый флегматик с явными признаками язвенной болезни, бугристой кожей на щеках и в пятидиоптриевых очках, раньше работал на метеорологиче­ской станции. Валерка Жеребцов, душа-парень, невысокий, полуинтеллигентный балагур, юркий как уж, был старше нас лет на восемь, но тем не менее настоял, чтобы к нему обращались на «ты» и по имени. Он представился свободным жур­налистом и с ходу сообщил, что был везде, кроме «чрева Дьявола», хотя добавил, что ему уже несложно представить, что это такое. Родинку над бровью он объяс­нил прозаически: «Если харю напалмом не сожгут - отменный идентификатор». Узнав, откуда я, с вызовом сказал: «А я последние пять лет живу в Минске - кру­че, конечно, Омска, но. Дальше говорить не стану. Вы, бульбаши, молчаливые, но обидчивые.»

На мой посторонне-отвлекающий вопрос, которым я собрался соскочить с колеи возможного конфликта: «Почему остров Пасхи так называется?», - Же­ребцов ответил без запинки: «Какой-то европейский плаватель с буквой «р» в фамилии - то ли в начале, то ли в конце, то ли в середине, - наткнулся на него.

Как раз у христиан Пасха была. Тур Хейердал, что ли? Нет, тот, наверное, об этом рассказывал».

Мои попутчики и будущие коллеги, как и я, не совсем отчетливо представ­ляли, чем придется заниматься в хозяйстве Шонера, но, похоже, им, как и мне, довелось пережить неприязнь фортуны, поэтому реакцией на неопределенность было здоровое безразличие. Марина нарочито отстраненно посматривала в иллю­минатор, Артур задремал сразу после взлета, а Валерка, сидевший рядом со мной, практически всю дорогу рассказывал интересные случаи из своей богатой проис­шествиями жизни. Почему-то сбиваясь на «феню». Наверное, представлял себя в роли эдакого разухабистого вольтижера.

– .И, значит, подходят ко мне вокзальные менты. А у меня ни денег, ни доку­ментов, рожа битая и прикид мятый. Во рту после бурной ночи - как конница Бу­денного ночевала. А из понтов - только чувство собственного, здорово потоптан­ного, достоинства. Потянули к себе на разбор. Я им - про тех сучар, с которыми в вагоне в карты дулся. А они мне - свой беспредельный классификатор, по которо­му я вырисовываюсь как самый что ни на есть антисоциальный элемент, которого нужно перевоспитывать серьезнейшим образом. Бить, правда, не били. Видно, не решились грубо обращаться с гомо сапиенсом - представителем древнейшей про­фессии. Водички попить дали - и в клетку до утра, а там - до выяснения. А какое выяснение, если следующие три дня у ментов, как и у всей нации, - выходные?

А знаешь, мне вспомнился слоган: «Немцы-гады убили брата Федьку. Теперь даже выпить не с кем!». Это я о Шонере. Веристдасы нас там душить будут! Они нас, русских, презирают и ненавидят!

Потребовалось некоторое время на понимание, что «веристдасы» - от немец­кого «Вер ист дас?» («Кто это?»).

– Ну я-то, допустим, не совсем русский.

– В курсе, в курсе - Буферная республика, мать отсюда родом была! Вот все вы так: то свои, то не свои. Чуть что - в партизаны уходите.

Мне не приходилось раньше встречаться с журналистами, и я предполагал, что основное в их профессии - умение разговорить собеседника и выслушать его, а не демонстрация себя. Впрочем, Валерка был неплохим психологом и знатоком жиз­ни. Из тех отрывочных сведений, которые он в потоке собственного трёпа выудил из меня, ему удалось, по всей видимости, если не составить полный портрет, то по меньшей мере подогнать мою судьбу под какой-то обобщенный трафарет.