Чтение онлайн

Костя снял со стены гитару.

— Ты, Василь, говоришь, расценки резануть хотят, — продолжал он. — А если и не резанут, так тебе что от этого, легче будет? Все равно деньги пропьешь. И я пропью. На что они мне? Я не могу, когда у меня лишние гроши в кармане лежат. Они мне мешают! Вообще я так скажу: деньги — это вред, они портят человека… Вот, говорят, при коммунизме денег не будет; продуктов, одежды и прочего вдоволь, бери, сколь хочешь. А мне и сейчас денег хватает и на жратву, и на шмотки. Много не надо. Так в чем же разница?.. Нет, мне коммунизм совсем другой нужен, чтоб не скучно было. Ну, чтоб жить, попросту говоря, интересно, и чтобы обо мне… — Костя запнулся на слове. — Ну, чтобы обо мне хоть кто-нибудь вспомнил. Жил, мол, такой человек, Костя Бычков. А так… скучно живем, братцы. Другой раз подумаю — к чему живу? Кому она нужна, жизнь-то моя? Никому! Ну, да ладно. Споем, что ли!..

Костя рукавом смахнул пыль с гитары, взял несколько пробных аккордов. Часто перебирая струны, запел:

Пел Костя сердечно, мягко, с душой. В голосе слышалась тоска, сладкая, манящая, волнующая. Я молча слушал его и думал о Лене…

Словно обо мне пел, о моей неудавшейся любви. Я откинулся на спинку стула, мысли путались в голове. Стало жарко. Лица ребят стали нечеткими, расплывчатыми. Я уже не прислушивался к их разговорам, сидел в полудреме, ничего не соображая.

Когда я очнулся, то не мог понять сразу — где я? Что произошло?

Кругом темно. Кое-как различил знакомые очертания нашей комнаты. Приподнялся на локте. Ломило виски, во рту пересохло. Пошатываясь, пробрался на кухню, напился и вернулся в постель. Напротив, облокотившись рукой на подушку, сидел в своей кровати Женька и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Что ты не спишь? — спросил я шепотом.

Женька боязливо покосился на меня и юркнул под одеяло.

И я вспомнил все по порядку — кинотеатр, Лена. Потом у Кости… Костя играл на гитаре и пел… Пили, а сколько — я не помнил.

Я представил, как меня, еле державшегося на ногах, привели домой товарищи, и стало очень стыдно. Перед матерью. Перед Женькой. Перед соседями. Перед самим собой. Что подумала мама, когда увидела меня в таком состоянии?!

Почему?! Почему так случилось? Лена?.. Ну и что? Подумаешь, горе какое! Что, на ней свет клином сошелся? Нет! Да и не стоит из-за этого переживать. Ну… была. Ну, нет теперь. И все! Обидно, конечно… Чего она испугалась? Постеснялась, побрезговала дружить с рабочим? Пусть катится ко всем чертям!..

Утром мать ни словом не обмолвилась о вчерашнем, будто ничего и не произошло. Только Женька как-то по-новому — пугливо и украдкой — поглядывал на меня, и это огорчало больше всего.

«21 марта 1950 года.

Настроение скверное. Лежу в постели с высокой температурой. Третьего дня приходила врач, признала ангину, назначила постельный режим. Одиноко. Мать на работе. Женька в школе. До мельчайших подробностей изучил стены комнаты, трафарет, прочитал толстую книгу. Надоело! Хочется встать, пойти на улицу, на завод — куда угодно. А нельзя. Даже дома ходить нельзя. Врач сказала, что с ангиной шутить опасно, могут быть серьезные осложнения. А осложнений, конечно, я никаких не хочу. Вот и лежу, как чурбан.

Думы неприятные. На душе тоскливо. А почему? Потому что тебя, друг ситный, не любят? Тебя отвергли. Да… Попробуй забыть обо всем, плюнуть на это дело и влюбиться в другую. Что? Не можешь? Самолюбие? Как это так — тебе предпочли другого! Эх и дурень! А скажи: что, собственно, тебя привлекло в ней?

В самом деле, почему я в нее влюбился?.. А кто ее знает. Влюбился и все. Понравилась. А я ей нравился? Сначала вроде нравился, а теперь нет…

Тоскливо. Хоть бы Женька скорей вернулся.

Бывает же так: встретил девушку. Вспыхнуло у тебя настоящее чувство. Но оно отвергнуто, это святое чувство. А ведь ты для нее готов был сделать все на свете, назвать своим первым и лучшим другом, хотел делить радости и печали. Однако девушке ты не нужен, и тогда сердце болит от тоски, нет сил от нее избавиться. Мысли лезут в голову мрачные, собственная рабочая гордость кажется глупой и ненужной. А может, и нет никакой рабочей гордости? Может, я ее выдумал?

Дело не только в Лене. После попойки одолевает мучительный вопрос: что в жизни главное? Деньги? Нет! Костя прав, я с ним согласен: деньги — это ерунда. Но жить, как он, мне не хочется. Неужели жизнь рабочего парня должна втискиваться в эти рамки: отработать восемь часов, выполнить сменное задание, а возвратясь домой, коротать досуг за игрой в домино, карты или за бутылкой вина? Это же невероятная скука! Может, я зря устроился на завод? Не зря, мне так нравится. Радостно, когда что-нибудь сделаешь своими руками. Но почему так шарахаются некоторые от замасленной спецовки?.. Костя Бычков не собирается бросать «черную работенку». Она тоже меня притягивает. А Кольку Галочкина, по-моему, никуда не притягивает.

Галочкин не заходит больше двух недель. Недавно я сам забежал к Кольке. Его не было дома, а может и был — не знаю. Дверь отворила мать, сердитой скороговоркой выпалила:

— Нет его. Ты к нему не ходи. У Коли скоро экзамены, готовиться нужно. А ты работаешь, отвлекать его будешь, — и она закрыла дверь. Я был ошеломлен, будто бросили в меня камень. Видно, Колькина мать боялась, что я буду сманивать его на завод.

Вскоре после этого я встретил Галочкина. Он садился в трамвай. Я крикнул:

— Чего не заходишь?

— Понимаешь, некогда. Загружен.

Мама однажды спросила:

— Что это ты какой-то пасмурный стал? Случилось что?

— Нет… Так…

Она внимательно посмотрела на меня.

— А почему это Галочкин перестал ходить? Чего молчишь? От матери не скрывай. Я вижу. Ходишь сам не свой, вареный какой-то. Поссорились с Николаем, что ли?

— Нет. Его мать не велела ходить. Рабочий я…

Мама помолчала, потом ласково сказала:

— Что с того, что рабочий? Мы с отцом тоже рабочими были. Это ничего, что руки да лицо грязные бывают, была бы совесть чиста».

…Возвратился из школы Женька, присел на кровать. Щеки горят завидным румянцем, глазенки сверкают, мордашка так и дышит довольством. Мне сразу стало легче, точно свежим воздухом пахнуло.

Женька вытащил из сумки два большущих краснобоких яблока.

— Тебе.

— Спасибо! Одно твое.

— Нет! Я уже ел.

— Ну, а дела как?

— Хорошо! Трояшек нет!

— Из наших ребят кого-нибудь видел?

— Колю Галочкина.

— И что?

— Передай, говорит, салют.

— Да?.. Ну, ладно…

Вскоре с работы пришла мать, принесла свежего хлеба с похрустывающей корочкой и банку моих любимых кабачков, нарезанных кружочками. Впервые за последние три дня я пообедал с аппетитом. Мать осталась очень довольна и сказала:

— Теперь на поправку пойдешь!

Я снова лег в постель. От слабости бросило в сон. Снилось что-то очень хорошее, только не мог припомнить что именно. От давешнего тоскливого настроения не осталось и следа. Значит, те мрачные мысли просто от одиночества. Когда рядом люди, тогда хорошо.