Чтение онлайн

Там же, в «Склифе», шестнадцатого февраля, ожидая врачей, я спросила Юру: «Ну, а что мы так волнуемся? Ты же, наверное, знаешь — и по руке и не только по руке, — сколько тебе жить?» «Да до фига ещё», — ответил он, взглянув на меня с такой тревожно-недоверчивой улыбкой, что я поняла — не очень-то он сам в это верит. И не только сейчас. Юра мне раньше рассказывал, какое богатырское здоровье было ему дано изначально, сильно сожалея о том, что наработал себе отрицательную карму, причем не столько родом своей работы, сколько неправильным образом жизни и поведения.

Позже, уже после его смерти, Валентина Алексеевна Мелета, Юрина сестра, рассказывала мне по телефону, как Юра ей однажды сказал:

— Валя, мне по руке жить 76 лет.

Она ему отвечает:

— Юр, ну, что ж 76 лет? Это же мало…

— Ну, вот, много ли, мало ли. Мне отпущено 76 лет.

Почему ему позволили в таком состоянии уйти из больницы домой? Что это: чёрствость и безразличие врачей? «Больница — не тюрьма. Он уже обозлился и просто отказывается что-либо даже обсуждать», — сказал заведующий кардиореанимацией «Склифа» Игорь Маратович Долгов, зная, чем в ближайшие дни такое упрямство закончиться для Юры. Врач-то, в отличие от нас с Юрой, хорошо понимал, что если ушёл из больницы — всё: считай, пошёл покойник Не получалось по-хорошему уговорить, надо было хитростью оставлять. Может быть, просто снотворное ввести. А утро вечера мудренее. Утром бы отдохнул, успокоился и передумал. Я сказала об этом Долгову, а также о том, что у больного человека даже зимней обуви нет, чтобы ехать домой. Только тапочки. Но он ответил, как мне показалось, обиженным голосом: «Нет уж, теперь поезжайте. Передумает — вернётесь».

Отпустив, они свели на нет усилия и старания всех предыдущих врачей. Свои усилия в том числе.

Почему я согласилась с Юриным решением уйти из больницы домой? Договорилась с Долговым, что завтра-послезавтра он примет Юру обратно, надеялась, что дозвонюсь до Никаса Сафронова (его, к сожалению, не было в это время в Москве), и он уговорит Юру вернуться в больницу. В любом случае я не имела права брать на себя такую ответственность. Такой вопрос надо было решать коллегиально.

«Наконец-то я в своей постели!», — сказал Юра, когда мы вернулись к нему домой, и это была его последняя ночь в жизни. В больнице даже на двух матрасах ему было почему-то жёстко. Он лежал в постели, а я сидела рядом, гладила его по волосам, по щекам, по рукам, по одеялу и думала, что, наверное, судьба, таким образом, наконец-то, соединила нас вместе. Теперь я буду заботиться о нём каждую минуту.

Дело в том, что Юра с начала года уже несколько раз спрашивал меня: «Если со мной что-нибудь случится, ты будешь заботиться обо мне?» Он многое предчувствовал. А чувствуя, притягивал события. Начинал провоцировать судьбу. Вообще манипулировать и провоцировать было в его характере. «Этот Новый год встречу в подворотне, следующий — на чердаке». Сказано — сделано. Меня он в это нехорошее место не взял. «Я думал, там никого не будет, а там столько народу!» После всего случившегося остаётся только догадываться, что в нашей жизни «подворотня», а что «чердак».

А ещё у меня была целая неделя Нового года. Целая неделя у меня была, как будто бы в Раю. Были новые люди, новые друзья. Было очень и очень хорошо. Была хорошая погода, было много снега, были лыжи горные. А, вернее, была одна горка в Провацком, и несколько горок было в Оленье и Лоза, такое место есть в Подмосковье. Это было замечательно. Была хорошая, хорошая зима, начало хорошей зимы. И вот сейчас Новый год. И очень грустно. Через несколько часов Новый год. Надо идти к Гончарову есть гуся, и на душе очень грустно, и кажется, это не тот праздник, который мне нужен, не тот. Люди по сути дела очень одиноки, это видно потому, как они (собираются — зачёркнуто) желают встречать Новый год. В шумной компании, а потом остаются одни и им очень грустно, они готовы пойти к первому встречному, чтобы встретить с ним Новый год, потому что им очень одиноко и скушно. Всё будет хорошо.

Первый день нового года. Следующий Новый год нужно будет встречать где-нибудь в лесу, в пустыне, на море, в воздухе, где угодно, но только не на Красной площади. Буквально несколько лет назад на Красной площади было так чудесно, так замечательно, потому что было тепло от людской радости, было хорошо и чисто, и приходили люди по зову души и сердца. Мало было народу. А сейчас туда приходят, потому что это официально назначено центральное место встречи Нового года, и там такие фейерверки дурацкие, грязные бутылки, стаканы, обёртки, закуска летят в воздух. В общем, народ пьяный вдрызг. Невозможно туда пройти, натащили туда омоновцев, милицию. Невозможно туда пройти к Красной площади даже переулочками. Сделали сцену выступления и почти пол-Москвы затащили туда, наверное, благодаря рекламе. Люди просто прочувствовали, т. е. эта грязь вся ползёт с Запада им, с Европы, именно башку повернули почему-то в эту сторону. Люди стараются встречать Новый год как-то оригинально, наверное, для того чтобы запомнить это на всю жизнь. Но таким образом это запомнить невозможно, если ты будешь сидеть и пить шампанское на Красной площади с миллионной толпой. Вот ещё 3 года назад это было так чудно, так оригинально, так хорошо, и сейчас это всё испортилось. К сожалению, это так. А в следующий Новый год обязательно надо найти оригинальный способ встречи Нового года и делать это надо тогда так…

Говорят, что у людей, которые выполнили свою программу в этом мире, инстинкт самосохранения начинает барахлить. Да, человек — это программа, это вещь, которая динамически развивается. Может быть, Юра, и как профессионал, и как человек свою программу выполнил и ничего позитивного в мир уже не нёс.

Юра очень верил в примету: с кем встретишь Новый год, с тем человеком в течение года уж точно не расстанешься: «Я в последние годы всегда встречаю новогодние праздники с Никасом». И действительно, год от года они всё теснее сближались, и отношения их крепли. Но в этом году Юра с грустью и сожалением сказал, что Никас со своей девушкой Машей, а также Николай Николаевич Дроздов с супругой на новогодние праздники улетают в Париж. Гена Гончаров, руководитель Московской школы гипноза, также планировал провести праздничный вечер со своей девушкой Леной Фирсовой. Я спросила:

— А почему ты не хочешь поехать к Анелине?

— Она напьётся.

— Ну, если ты приедешь, я думаю, она будет рада и не напьётся.

— Ну, значит, напьётся от радости.

И добавил:

— Она хочет, чтобы я на ней ещё раз женился. Я на ней больше не женюсь!

— Тогда давай отмечать вместе.

— Нет, я сам что-нибудь придумаю.

— Хочешь, чтобы мы расстались в следующем году?

— Я даже думать не хочу, что мы когда-нибудь можем расстаться.

Сказал, как отрезал. Действительно, было видно, что Юре неприятно об этом говорить.

Никас в Париж не уехал, вернее, уехал, но позже, 8 января, однако Новый год встречал всё равно с Машей, а Юра после своей подворотни, уже в новом году поехал всех навещать — и Никаса, и Гену. Всё время, буквально каждый час, звонил мне, сообщал о своих передвижениях. А я встретила Новый год в его свитере, прижимая к себе его фотографию. И вот результат: этот свитер, в котором он оказался в больнице, теперь лежит у меня дома, это теперь моё наследство, а Юрочка в новом году расстался сразу со всеми…

17 февраля 2006 года в 10 часов утра мы проснулись, я сидела рядом с ним на кровати в спальне и только подумала: «Что же делать? За лекарствами надо в аптеку бежать. Тонометр хороший купить. А как его одного оставить? Надо кому-то позвонить. Наверное, Бусику или Юле Панкратовой. И Никаса надо начинать разыскивать», — как Юра погладил меня по коленке, взял руку, поцеловал ладошку и сказал: «А всё-таки болит вот здесь-то» и опять показал на шею, на горло, не посередине, а чуть левее. И приложил мою ладошку на больное место. Посмотрел мне в глаза так пристально — то ли прощался, то ли запомнить хотел, а может, просто сказать что-то. А в глазах грустная усмешка промелькнула. Всё такая же обаятельная. Несколько секунд до смерти, а всё равно — харизма сумасшедшая. И всё… Откинулся опять навзничь, захрипел, но уже, конечно, не долго. Не как в первый раз. Я сразу поняла, что это конец.

Не знаю, как я не сошла с ума!!! Даже не предполагала, что может быть такое горе, когда кто-то невидимый волевым решением просто грубо ставит тебя перед фактом, невзирая на твою любовь и безотказность, и никаких возражений, исправлений, споров, доказательств, апелляций уже не допускается. Как же тяжела эта безысходность на грани жизни и смерти, когда одна смерть готова потянуть за собой другую! В тот момент я поняла, что не было еще у меня горя, хотя, конечно, и до того умирали близкие и дорогие мне люди.