Южная роза
Шрифт:
Габриэль показалось, что у неё даже горло перехватило от такой наглости.
...Он изучил их финансы? Милость Божья!
– Как вы смеете говорить такое? Какое вам вообще до этого дело? И кто позволил вам копаться в делах нашей семьи? С чего вы вообще взяли, что я нуждаюсь в ваших советах? – выпалила она, шагнув навстречу Форстеру.
Если бы можно было влепить ему пощечину, она бы так и сделала, но её удержали от этого последние остатки благоразумия. Хотя… они были одни на этом мостике, и плевать, что подобное непозволительно, Габриэль было уже всё равно. И если бы он снова усмехнулся, она бы ударила его, не задумываясь, но Форстер лишь похлопал веером по перилам и произнес без всякого сарказма:
– Может, это и не моё дело… Может, вы и не нуждаетесь в моих советах. Но кое-что о вашем «зефирном обществе», «в котором все поддерживают друг друга» вы должны знать. Оно будет молча наблюдать, как тонет ваша семья, вздыхать и называть вас «бедняжкой». А когда вы окончательно пойдёте ко дну, совсем как ваша маска – все просто отвернутся, и никто не станет вам помогать. Потому что вы больше не сможете позволить себе вести такой образ жизни, какой соответствует их представлениям о приличиях. Вы станете обществу не нужны. Знаете, что вас ждет, Габриэль?
Он снова похлопал веером по перилам и добавил резко, не считая нужным щадить её чувства:
– О вас говорят, что вы умная девушка. Перестаньте быть ребёнком, перестаньте злиться на меня из-за всяких глупостей и посмотрите правде в глаза. Вас ждет участь чьей-нибудь приживалки - экономки богатой родственницы, живущей на мизерное жалованье. Либо жены торговца тканями, посудой или бакалейщика. И как скоро общество, за которое вы так цепляетесь, вышвырнет вас наружу? В их понимании, выйдя замуж за лавочника, вы опошлитесь и станете недостойны этих прекрасных садов, - он указал её веером на темнеющие в сумерках деревья, - а став экономкой или гувернанткой всё, что вы получите - вечное снисхождение к так называемой вашей «незавидной участи». И воспринимайте это как совет, - он снова понизил голос и произнёс негромко, и даже с каким-то участием, - но сейчас у вас только один выход, Элья – смирить свою гордость и продать подороже то, что у вас ещё осталось: вашу молодость, красоту и родовую кровь, чтобы удержаться на поверхности. И если вам удастся сделать это не за «дюжину шляпок» – я искренне извинюсь перед вами за все свои слова. Увы, в этом мире всё продается и покупается, Элья. Не за пару туфель, так за дюжину, не за дюжину, так за сотню. И вы в том числе. И я.
Это стало последней каплей. Самым болезненным ударом по её самолюбию, потому что…
...Потому что кое в чём он всё-таки был прав, дьявол бы его побрал!
«Бедняжка».
Именно так они уже называли её. Именно это она слышала вчера, прячась от Форстера в тёмных арках галереи внутреннего двора, где две синьоры обсуждали её незавидную участь. И горькое осознание этого окончательно сорвало все покрывала воспитания, приличий и этикета. Ей стало всё равно. Она сделала ещё один шаг навстречу, и уже не беспокоясь о том, что их кто-то услышит, воскликнула:
– Вы очень верно подметили, что вы продаетесь! Синьор Корнелли рассказал мне кое-что о вас. И я знаю о цели вашего визита сюда…
– Этот мерзавец Корнелли - последний человек, которого стоило бы слушать, синьорина Миранди! – резко перебил её Форстер.
– … попасть в Торговую палату, вот о чём вы мечтаете? Жениться на бари? Вы за этим обхаживали местных «дурнушек», не так ли? И старую каргу Арджилли? – произнесла она саркастично.
Её слова хлестали, как пощёчины, лицо пылало и горели глаза, и подойдя к нему ещё ближе, так, что между ними осталось расстояние меньше вытянутой руки, она выпалила, глядя ему прямо в глаза, без всякого стеснения:
– Хотите честности? Так получите её! Это вы, мессир Форстер, приехали продать себя подороже, и теперь меряете всех этой меркой, думая, что все вокруг продажны. Это вас за глаза называют «овечий король», но вы молча глотаете это! Вы позволяете насмехаться над собой, и это ваша плата за возможность стать одним из нас! И при этом вы всё это презираете. Всё верно – вы продажны. Вы присягнули королю в то время, как ваша семья поддерживала бунтовщиков. «Утром молитесь овцам, а вечером - волкам», так говорят о таких, как вы? И ваша попытка изображать честность – отвратительна и лицемерна, потому что в глубине души вам самому стыдно за то, чем вы занимаетесь! Вы нашли меня – чтобы выместить на мне вашу досаду на южан, думая, что я не могу вам возразить? Вы жестоко ошиблись на мой счёт, мессир Форстер - я вам не какая-нибудь овца из вашего стада! И не ваше дело, что будет дальше с моей жизнью! Если наша семья останется без единого сольдо - ничего! Я пойду работать, но останусь независимой, и уж точно не стану продаваться кому-нибудь вроде вас за дюжину шляпок и туфель!
– Пфф! Работать? – усмехнулся Форстер, но в его глазах не было веселья. – Вы хоть понимаете, что значит это слово? Вы так молоды и самонадеянны и не знаете, как жестока может быть жизнь с такими прелестными самонадеянными женщинами. Но, милая Элья, хоть вы и вываляли меня в грязи, назвали дикарём и… к дьяволу всё это! Забудьте всё, что я вам сейчас наговорил!
– голос его внезапно стал тихим и мягким, наполненным какой-то странной заботой: - Это неважно. Давайте забудем уже про эти глупые принципы и шляпки! Я не ругаться с вами пришел. Наоборот, я хотел предложить вам помощь и…
– Помощь? От вас? После всего, что вы сказали? – перебила его Габриэль. – Видимо, у гроу нет не только воспитания, но ещё и - чувства юмора!
Она хотела рассмеяться, но внезапно поняла, что стоит к нему слишком близко, и что он молча смотрит на её губы, и смотрит так странно, а глаза у него почти чёрные…
И она испугалась. Испугалась всего, что только что произошло: того что она сказала, этой опасной близости и его взгляда, от которого сердце ушло в пятки, и того, что они одни посреди этих плакучих ив. И страх, смешавшийся со злостью и обидой, заставил её сделать то, что воспитанная девушка вряд ли бы сделала, будучи в своём уме.
Габриэль грубо выдернула веер из его рук, и шагнув почти вплотную, глядя ему в глаза, произнесла негромко, но резко, и фразы её были совсем как пощёчины:
– Катитесь к дьяволу со своими советами, танцами, платочками и корзинами роз, мессир Форстер! Чтоб вы провалились! Я от всей души желаю, чтобы вам всё удалось: соблазнить старую каргу Арджилли, жениться на самой страшной девушке с этой свадьбы, торговать вашими овцами по всей Баркирре и заработать пятьсот тысяч ливров или сколько вы там хотите! И я надеюсь, у вас хватит ума не явиться завтра к нам на чаепитие, или, клянусь всеми Богами, я надену вам на голову свой десерт!
Она развернулась и бросилась бежать, понимая, что в жизни не говорила ничего столь ужасно грубого.
Глава 8. О том, к чему приводят искренние извинения
– Вот дурное это дело, синьорина, принимать у себя какого-то гроу! Мало того, что без роду-племени, так ещё и знает его синьор без году неделя, - бормотала Кармэла, натирая фланелью ложки, - не к добру это. И вообще, принимать гостей в день Великих Мучеников – плохой знак.
– Вот ты и скажи это синьору Миранди, - фыркнула Габриэль, доставая сервиз и серебро из буфета.
– А я и сказала, - ложки недовольно звякали, падая на поднос, - да только он слушать ничего не хочет! Как дитё ей-богу, всё со своими игрушками носится – разложил эти варварские ножи и стрелы, и амулеты с костями, да простит меня Пречистая, мерзость-то какая, тьфу! Я бы уж давно в печь их выбросила, кабы он так над ними не трясся.
– Меня он тоже не слушает, - ответила Габриэль рассеянно. – Я не больше твоего хочу видеть здесь этого невоспитанного северянина.