Чтение онлайн

Как раз во время этого путешествия принцы, пролетая на обратном пути над Индийским полуостровом, стали свидетелями аутодафе, которое верующие португальцы собирались совершить в Гоа. Сжигать собирались целую семью несчастных мавров — отца, мать, двух мальчиков и трех девочек, которые из страха отреклись от магометанства, но потом, по убеждению, снова вернулись к этой религии; две еврейские семьи, крестившиеся по расчету, а для удовлетворения своей совести продолжавшие исповедывать юдаизм втайне; наконец, нескольких протестантов, которые были еще менее виновны, но еще более ненавистны ревностным католикам. Святотатственная церемония приближалась к концу. К воздвигнутым кострам уже привязывали несчастных, в одеяниях смертников с изображениями языков пламени, дьяволов и другими устрашающими жупелами суеверия. Германтин этого, может быть, не заметил бы, если, бы не крики мавританских и еврейских девушек. Он снизился немного, оставаясь, однако, на такой высоте, чтобы не быть замеченным. Тут он увидел, что всех этих несчастных готовились сжечь. Он принял их за преступников и все-таки решил освободить, намереваясь перенести их на какой-нибудь пустынный остров. Но вскоре он понял смысл казни и пришел в ужас от этого отвратительного акта. Он опустился со своими спутниками у дворца инквизитора, затем один приблизился к костру. Во время своих долгих путешествий в цивилизованные страны кристинские принцы надевали платиновые панцыри, предохранявшие от пуль. Португальцы приняли Германтина за ангела, упали на колени и стали креститься. Принц знал главные европейские языки. Он без какого бы то ни было сопротивления освободил несчастных, велел им следовать за указанным им проводником и направил их в порт, откуда другие принцы должны были препроводить их на корабль. Все это было выполнено очень быстро.

Когда жертвы находились уже в безопасности, Германтин поднялся на один из костров и произнес на португальском языке речь, исполненную горячих упреков:

— Несчастные, исповедующие кроткую религию, какое неистовство побудило вас приносить божеству столь ужасные жертвы! Какое чудовище внушило вам мысль чтить общего отца живых существ человеческими жертвами? Только безбожные и погруженные в тупое невежество люди могут судите о верховном существе по своим кровожадным сердцам и совершать такое ужасное святотатство. Ах, братья мои, поскольку вы люди, вернитесь к разумным чувствам! Выбросьте из своей среды этих гнусных инквизиторов, уничтожающих дух религии, претендуя на сохранение ее шелухи! Пусть каждый из вас будет волен веровать сообразно голосу своей совести. Препятствовать людям говорить и действовать согласно тому, как они хотят, значит унижать людей, ставить их ниже скотов. Хуже того, это значит оскорблять вечный разум, искрой которого наделило нас всех божество для того, чтобы мы руководствовались ей. Эта значит обвинять его в несправедливости или подозревать в безумии, т. е. совершать ужасное святотатство! Нет, португальцы, только всеобщая терпимость может сохранить мир. Тот, кто под предлогом религиозной ревности свирепствует во имя своей религии, показывает, что он не понимает ни могущества бога, потому что претендует защищать его, ни его благости, потому что хочет служить ему злом. Глупый и злой человек, бог могущественнее тебя и не имеет нужды в твоей защите! Это равносильно тому, как если бы незаметный для глаза клещ захотел помогать слону! Португальцы, люди всех религий — братья. Основатель христианства прямо заявил евреям, что благодетельный самаритянин им более близок, чем тот из их собратьев, который черств и безжалостен. Рассматривайте же еврея, турка, мавра, протестанта как своих ближних, так как таковыми они являются, как это сказал Иисус. И пусть с первым, же, кто осмелится проявить нетерпимость, будет поступлено, как с подстрекателем-бунтовщиком. Религиозная ревность является самым отвратительным преступлением, самым непростительным с точки зрения разума и здравого смысла. Это яд, делающий людей опаснее аспидов и гадюк. Португальцы из Гоа, вслушайтесь как следует в эти слова: я, летающий человек, только что спасший от смерти ваши жертвы, сумею отомстить за человеческое достоинство, если вы снова его оскорбите! Прощайте!

И он поднялся на воздух, оставив все население Гоа в таком изумлении, что на следующий день большинство жителей стало утверждать, что это была иллюзия, что на самом деле не было никакого летающего человека, а просто был заговор с целью освобождения осужденных. Вследствие этого вице-король, разделявший это мнение, ничего не сообщил об этом своему правительству, а ограничился только тщательными розысками. Как и следовало ожидать, ему не удалось ничего обнаружить, но он, тем не менее, остался убежденным в невозможности существования летающих ладей.

Тем временем Германтин вернулся к своим спутникам на борт корабля, куда только что доставили несчастных, спасенных от сожжения. Корабль отошел от берега и поплыл к острову Кристины. Семью мавра поселили на небольшом, довольно плодородном острове, двух льё в окружности, более многочисленных евреев — на острове в шесть льё и предоставили им там полную свободу. Протестантов же оставили на острове Кристины.

Вот и все, что я должен был вам рассказать. Мне остается еще добавить только несколько слов.

Новая республика процветает под сенью наших мудрых законов. Что касается меня самого, то я отбыл сюда на нашем корабле, по предложению принца Германтина, когда тот вновь отправился проследить маршрут капитана Кука. Близ мыса Доброй Надежды сам принц перенес меня на землю с богатыми товарами, которые я постепенно распродал. Он предписал мне выведать все, что могут знать здесь о нашей стране. Я доверяю вам эту тайну только в твердом убеждении, что вы согласитесь переехать к нам жить, или, по крайней мере, что принц Германтин сможет назначить вас нашим резидентом и доверенным лицом, извещающим нас ежегодно о новых открытиях, которые, быть может, станут предпринимать англичане.

Я ничего не добавлю, уважаемый читатель: одно лишнее слово могло бы раскрыть то, что должно навсегда остаться тайной, которой я ни за что не выдам. Я хотел только показать вам нечто для вас новое. Я уже два раза виделся с принцем Германтином. Прощайте.

Тот, кто рассказал мне все это, уже отбыл, и представителем колонии остаюсь я.

Мой друг один был обязан хранить секрет, поэтому я не выдаю ничьей тайны.

Цезарь из Малакки, ныне живущий в великом европейском государстве, в городе Париже, столице французского народа, в доме, выходящем на Пале-Рояль —

братьям павианам, а также неукротимым понго, синещеким павианам, мартышкам, сигуанам, сапажу, макакам и вообще всем короткошерстным и длиннохвостым обезьянам, которые имеют несчастье стремиться подражать человеку и которых именуют обезьянами иди подражателями, — свободным в лесах нашей родины иди обращенным в жалкое рабство людьми, — привет, радость, хорошая пища, покой и свобода!

Вам должно быть известно, дорогие братья, что один знаменитый путешественник из южных земель, проезжая Сингапурским проливом, получил меня в подарок от одного голландского негоцианта. Южанин этот уступил меня в свою очередь одному писателю, по имени Алокин-Мдэ-Фитер, который научил меня говорить, читать и писать для того, чтобы преподнести меня почтеннейшей из дам. Эта благородная и достойная хозяйка сразу так нежно полюбила меня, что стала прилагать все старания, чтобы пополнить мое образование, и успокоилась только тогда, когда я стал несколько просвещенным.

Не буду передавать вам в подробностях, какими средствами удалось достигнуть этого. Это было бы выше вашего понимания, так как даже мне самому это еще не вполне ясно. Все, что могу вам сказать, это то, что мой разум постепенно развивали и так незаметно довели его до низшей ступени человеческого разумения. После этого мое развитие пошло быстрее. Мне казалось, что все для меня кругом меняется. Я походил на пробуждающееся животное, потому что происходившее во мне пробуждение сознания во многом напоминало пробуждение чувств. Наконец, я стал видеть и чувствовать, как люди, на которых сильно походил, потому что, к счастью, моей бабушкой была женщина. Я научился читать, потом писать. Вследствие этого я и имею возможность писать вам. Я решил изложить письменно свои мысли, не с тем, чтобы вы их прочитали, так как вы не сумеете это сделать, а для того, чтобы их оформить и сообщить их впоследствии тем из вас, которых мне можно будет повидать и обучить. Я даже уже пытался просветить домашнюю кошку и собаку. Но для этого нужно опуститься до их степени разумения, а этого мне не удалось еще достигнуть, так как требуется много ума, чтобы можно было забыть, что он у вас есть. После этих кратких предварительных указаний, которые я делаю не столько для вас, сколько для людей, которые могут прочитать это письмо, перехожу к его сути.

Это письмо, дорогие братья, является письмом утешения. Если бы было возможно, чтобы вы, раз поняв его, сохранили в дальнейшем лишь смутное представление о его содержании, то этого оказалось бы достаточным для вашего счастья. Невежество не есть, конечно, благо; оно представляет опасность. Но и со знанием связаны такие неудобства, которые меня пугают. Изложу вам некоторые из них.

Древнейшая и священнейшая книга людей, среда которых я живу, учит, что некогда существовало дерево познания добра и зла, плоды которого человек не должен был вкушать, чтобы не знать тягостей жизни и оставаться бессмертным. Не думаю, что когда-нибудь было сказано что-либо более правильное, более поучительное. Можно только удивляться, что человек Руссо (с которым я вас познакомлю когда-нибудь, если будет возможность) не воспользовался ссылкой на этот авторитет для обоснования своей системы, согласно которой он считает наше состояние предпочтительнее людскому. В самом деле, не знать об умственных страданиях — это лучшее средство их не испытывать. Не знать ничего о физических страданиях — это значит их не чувствовать или чувствовать их лишь в тот момент, когда они наступают. Не иметь представления о смерти, как еще недавно не имел этого представления я сам и как вы не имеете его еще и поныне, жить только настоящим моментом — это значит быть бессмертным. Священная книга французов заключает, следовательно, прекрасную истину! И если бы я мог знать ее раньше, чем стал просвещенным (что, понятно, было невозможно), то надо полагать, я отказался бы от обучения. Сколько страданий появляется вместе со знанием, сколько начинаешь испытывать жестоких мгновений! Чем больше ты просвещен, тем ты знаешь больше опасностей, тем больше ты несчастен. Правда, люди умеют избегать этих опасностей, но тысячи раз переживают их, хотя они и не наступают. При малейших симптомах какой-нибудь болезни люди предчувствуют ее жестокие последствия и смерть, которой она может закончиться. Если они еще ничего не знают об этом, то к ним являются, чтоб просветить их, особые люди, называемые врачами; с целью набить себе цену, последние так преувеличивают опасность, что люди оказываются больными больше от страха, чем от действительного недомогания. Они знают, что они должны умереть. И эта уверенность ежеминутно отравляет их радости. Правда, они стараются забыться. Но что значит забыться, как не возвратиться, насколько это только возможно, в состояние неведения, из которого люди, к несчастью, уже вышли?

Естественного страха смерти, однако, еще недостаточно. Цивилизованные люди постарались еще больше усилить его: тот, кто разделяет их религиозные убеждения, содрогается при мысли о смерти. Это и понятно. Просветившись и познав многое, люди стали весьма проницательными. Но так как проницательность эта, более развитая у некоторых индивидов, могла бы стать опасной для общества, то постарались связать умы тем, что они называют религией. Моя хозяйка объяснила мне, что мне до религии нет никакого дела, так как у меня нет души, что, будучи только животным, я не могу рассчитывать ни на хорошее, ни на плохое в загробной жизни. Поэтому я мало осведомлен в их богословской науке. Я знаю только, братья мои, что душа человека бессмертна, и что люди так развили эту свою опасную науку, что они мучаются не только из боязни бед, общих всем живым существам, но еще несравненно больше из боязни тех особых бед, которые ожидают их после смерти, если они будут дурными. Предоставляю вам решить, могут ли подобные существа жить спокойно! Поэтому-то часто можно видеть, как их грызет печаль, раздирает скорбь и как они подчас впадают в отчаяние.