Чтение онлайн

– С возвращением, – Данеш откладывает салатницу в сторону и подлетает к дяде. Её губы быстро касаются его поросшей щеки. Затем взгляд Данеш цепляется ко мне. Складывается ощущения, будто она тоже выстреливает мне в лоб. – Ерке! – выкрикивает эта несчастная домохозяйка. – Почему нам звонили из полиции? Почему твой дядя должен сразу после работы ездить и забирать тебя оттуда! Это что за поведение?! Не хочешь объясниться, а? – представьте монотонный вой сирены, или звук свистящей пожарки в многоэтажном доме, или лай маленькой злой собачки. Примерно так я слышу всё, что мне говорит Данеш. Хуже только то, что так она говорит только со мной. Данеш никогда не повышает голос на мужа и детей, но я – её отдушина, её персональная боксёрская груша.

– Это недоразумение, – повторяю я.

– Недоразумение? – вспыхивает Данеш. – Какое ещё недоразумение, Ерке? Сегодня полиция, а завтра что? Притащишь домой наркотики или, может, убьёшь человека?!

– Ладно тебе, – подаёт голос дядя и кладёт руку на плечо Данеш. – Какие наркотики.

– Наркотики! Наркотики! – бегают по кухне мелкие и орут, собирая разбросанные по полу пули. Пока мать не видит, Амар успевает стащить с противеня кусок запечённого мяса. Затем подтягиваются и остальные, начиная в наглую жрать ранний ужин.

– Да такие, Амир! Ты знаешь, на что способен твой брат! А эта, – Данеш тычет пальцем в мою сторону. – Его порождение. Вот увидишь, когда она вырастет, то станет такой же наглой и беспринципной тварью, как и твой покойный…

– Заткнись, – срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать.

– Что ты сказала? – Данеш поворачивается в мою сторону и впивается в меня металлическим взглядом.

– Я сказала «заткнись».

По всему моему телу проносится табун марашек. Они доходят до загривка и расползаются ошейником под воротником. Я чувствую, как меня переполняет обида и гнев. Эта стерва не имеет права говорить так о моём отце. Если бы он был жив, то обязательно ей ответил. Но его больше нет. И больше нет никого, кто встал бы на его сторону. Так что это только моя проблема, моя ответственность, моя задача – беречь светлую память о нём. Да, он умер, но он не один. Пока я жива – он не один. И когда умру – он всё ещё будет не один.

– Правда глаза колет? – злобно шипит Данеш. – Твой отец был маргиналом, и ты это знаешь. За всю жизнь он не сделал ничего хорошего, и мы все это знаем. Никто в семье его не любил, Ерке. И если тебе тяжело смириться с этими вещами, то тебе нечего делать в этом доме.

– Дорогая…

– Нет, Амир! Она нагрубила мне. Мне! Твоей жене. Она не будет здесь жить. Делай, что хочешь, но эта невоспитанная дрянь больше ни дня здесь не задержится. Я всё сказала!

Итак, мы возвращаемся к моему отчуждению от общества. Проблема в том, что с самого раннего детства вокруг меня никакого общества толком и не существовало. Был лишь отец, и лишь отец любил и принимал меня. Все остальные становились нашими врагами, и неважно, были они хорошими людьми или нет. Мой отец никому не доверял. Это недоверие передалось мне по наследству. И это всё моё наследство, не считая ножа.

– Ерке, стой Ерке, – окликает дядя, когда я разворачиваюсь и молча двигаю в сторону прихожей.

– Пусть проваливает! – заглушает его яростный голос Данеш.

Эта ситуация вызывает у меня депрессию. Вся злость обращается вовнутрь. Внутри меня растёт пустота. Я знаю, что Данеш, эта чёртова ведьма, абсолютно неправа. Она сказала, что мой отец не сделал ничего хорошего за всю свою жизнь. Но что насчёт меня?

С этими мыслями я быстро обуваюсь, хватаю рюкзак и покидаю квартиру. Никто не выходит, чтобы меня остановить. Хотя глубоко внутри я, возможно, этого… или нет.

У меня хорошая память на места, но ужасная память на лица. Так что с запоминанием дороги, ведущей на заброшку, проблем не возникает. Если бы в участке меня попросили назвать адрес, я бы его не назвала, но если бы меня попросили показать это место, и я бы этого захотела, то легко привела полицейских сюда.

Это недостроенное здание, укрытое в тихом лесу неподалёку от трассы, выглядит куда уютнее дядиной квартиры. На втором этаже я вижу слабый свет фонаря. Кажется, там кто-то есть. Но я не хочу сталкиваться ни с Ерке, ни с Китом, ни с Кириллом. А если это кто-то, помимо них, то тем более.

Но мне больше некуда пойти. Раньше я сбегала в квартиру, где мы жили с отцом, но теперь в этой квартире живут наши дальние родственники. Они делят квартиру с ещё более дальними родственниками. Каждый оттяпал свою долю. Мне досталась одна шестая, но это ни на что не влияет. Да и замки они сменили, внутрь не попасть, если, конечно, я не решусь их умолять. Хотя, скорее всего, те даже слушать не станут и сразу позвонят дяде.

Я покачиваюсь с пятки на носок, стоя под склонившимися пушистыми ветками дерева. Мне немного неловко. Внутри меня никто не ждёт, а я просто ненавижу навязываться. Но иного выбора у меня нет. Разве что спать на вокзале. Хотя я ужасно боюсь этой перспективы.

И вот я здесь, в бездомной преисподней: мне так плохо, что я вряд ли смогу уснуть, и я так устала, что не могу не спать. Сумеречное состояние, с которым тяжело бороться. Но пока я иду по коридору, освящённому несколькими тусклыми лампами.

Кирилл говорил, что в доме есть свет. Теперь я вижу это воочию, и теперь в заброшке не так страшно. Хотя тут всё ещё недостаточно светло.

Я прохожу ещё немного, прежде чем приближаюсь к пустой комнате со спальниками. Очень хочется завалиться на один из них и уснуть, но я не могу спать, пока не буду уверенна, что в здании нет тех, кто могут, в случае чего, причинить мне вред. Поэтому я двигаюсь дальше, заглядывая в каждую комнату. И прежде чем я подхожу к комнате, которая, по идее, принадлежит Ириске, в конце коридора вспыхивает яркий тёплый свет переносного фонаря. Я вижу фигуру человека, спустившегося со второго этажа ко мне, но пока не вижу того, кто движется в мою сторону.

Рефлекторно я тяну руку в задний карман джинсов и достаю раскладной нож.

– Кто это? – спрашиваю я, чуть повышая голос, и тут же выставляю перед собой руку. Шаги, до сих пор разносящиеся по коридору, затихают. Я жму на кнопку, и лезвие со свистом выскакивает из рукоятки, смотря чётко вперёд.

– Ты пришла в наш дом и угрожаешь ножом, – сперва я только слышу его голос. Затем свет становится не такой яркий и перестаёт бить в глаза. Я наконец-то могу видеть того, кто стоит напротив. И этим кем-то оказывается Кирилл. Он смотрит на меня напряжённым, остекленевшим взглядом, а в его голосе нотки обвинения переплетаются с сарказмом. – Как думаешь, я уже могу вызвать полицию? – Этот говнюк – «само обаяние».

Не сразу, но я всё-таки опускаю руку. У меня нет сил на словесный бой. Но я никогда не оставляю последнее слово противнику – это моя фишка, а не отцовская.

– Вызывай, – вздыхаю я. – Полиция сегодня как раз интересовалась у меня, где можно вас встретить.

– И что ты ответила?

– Правду.

Его лицо выражает заботу, под которой кроется ласковое и снисходительное презрение. Когда мы только встретились, эта его маска казалась настоящим лицом, но сейчас я вижу, что это лишь часть образа. Кирилл пытается казаться тем, кем не является. На его лице улыбка, но он не рад меня видеть.

– Я не знаю, где вы зависаете. Не знаю ни ваших имён, ни возраста, ни адресов. Мы чужие люди, которые виделись всего-то раз в жизни.

– Тем не менее, ты снова здесь, – подмечает Кирилл, окидывая меня небрежным взглядом. – Зачем?

Я не в силах ответить. «Да просто так». «Мне нужна помощь». «Лишь на одну ночь». Не говорю ничего, опуская взгляд на сверкающее в тусклом освещении лезвие. Ему больше десяти лет, и оно всё ещё очень острое. Я не знаю, с какой целью отец везде таскал нож, но с тех пор, как он умер, я продолжаю нести этот крест и всюду брать его с собой.