Чтение онлайн

– Неплохо, – Федя подхватывает один из мобильников и начинает его разглядывать.

Я сижу напротив, подперев рукой подбородок, и любуюсь безразличным Фединым лицом. Но, честно говоря, это его счастливое лицо. По крайней мере, это его счастливое лицо за все те годы, что я его знаю «после» тех событий.

Вся его жизнь погрузилась во мрак за одну секунду. В тот день мы сбежали из приюта, чтоб зависнуть в центре с парочкой граффитистов. Но один ужратый водила с блатными номерами навсегда изменил нашу судьбу. Когда мы переходили дорогу, Федя оттолкнул меня. Я была готова наорать на него, не стерпев очередную грубость, но когда обернулась… я увидела то, что отпечаталось в моём сознании навечно.

Федя всё чувствовал: перелом позвоночника, бедра, ног, тазовых костей, каждую рваную рану и выливающуюся кровь. Он не должен был выжить.

Но спустя полгода Федя снова показался на пороге приюта. На сей раз в очках и коляске. Тогда я почувствовала, что не только его жизнь разделилась на «до» и «после».

Конечно, сироты с радостью ополчились на прыщавого подростка, перенёсшего пятнадцать операций. Они с удовольствием чморили Федю и отпускали едкие шуточки, когда нянечки помогали ему одеваться. Но Федя невероятен. С каждым пережитым днём он не переставал прикладыватьусилия, чтобы снова начать дышать, чтобы двигаться, чтобы говорить, чтобы ходить… он был самым сильным из них. И я выбрала его сторону.

– Представляешь, – говорю я, – нас ведь могли поймать! Мы с Кирей были с украденным, так что сбежали первыми. Кит и Ерке остались, чтоб отвлечь ментов.

Федя поднимает на меня взгляд, полный вопросов. Я смотрю на него, держа сигарету в углу рта, но не подкуриваясь. Федька не очень любит, когда я дымлю у него на хате. Именно поэтому я каждый раз пользуюсь его слабостью, закуриваю и придвигаю пустующий стул к себе, чтоб он не смог отнять мою сигарету. Но в последнее время Федя даже не пытается. Он продолжает молчать и глядеть на меня, из-за чего я постепенно проникаюсь глубоким чувством вины. Делаю две затяжки, и тут же тушу бычок в пепельнице, которую Федя купил специально для меня; либо ухожу на балкон и докуриваю там. Но сегодня я просто тушу бычок.

– Что за Ерке? – спрашивает Федя, и я наконец-то въезжаю, чё он так странно и вдумчиво на меня пялился.

– Блин, точняк, – протягиваю я, – ты ж не в курсах.

Федя начинает почёсывать бровь – обычно это говорит о том, что чувак собирается ляпнуть какую-то гадость. Язык тела, всё такое. Я его слишком хорошо знаю.

– Короче, – я решаю перейти к сути, иначе Федя меня просто с дерьмом сожрёт. – Ерке – моя новая жертва.

– Вот как? – Ему становится интересно. Факт. Я читаю интонации, которыми Федя скуп, но которые, при желании, легко прощупать.

– Ага. Помнишь площадку для стримов, о которой постоянно трещал Киря, когда напивался? – Федя многозначительно поднимает редкую светлую бровь. – В общем, я её опробовала. Вместе с Ерке. И эта площадка уже подарила мне около десятки. Прикинь, десятка за один выход в сеть, где мы делаем какую-то фигню.

– И что вы делаете?

– Ну… – говорю. – Ничего такого. В первую встречу и, соответственно, в первый выход – мы почти подрались. Во вторую встречу и во второй выход я снимала, как Ерке пляшет с Китом, и как я шарю по карманам кучки балбес…

– Стилаш, – закончить мне не даёт жёсткий голос Феди, нетерпящий отлагательств. – А если видео утечёт в сеть? Менты тебя вычислят, как нефиг делать. А дальше что? А дальше только тюрьма. Ты вообще представляешь, что такое тюрьма?

Конечно же, я прекрасно знаю, что такое тюрьма. Наслышана. И Федя перехватывает эту мою мысль, как только я заглядываю ему в глаза и скалю клыки.

Вся моя подноготная – в Фединой карте памяти – в его сознании, таком же сильном и выносливом, как его ныне жалкое тело. Он считает себя тюфяком, и я соглашаюсь с ним. Назло. Потому что Федина сила в том, чтобы легко признать и принять собственную беспомощность, или указать на беспомощность и недостатки других людей. И уже это – меня отталкивает.

Ненавижу говорить о себе. Я не люблю смотреть на своё отражение. Мне отвратительно моё тело. Именно поэтому я всегда бью первой, чтобы другие не почуяли мои слабости, чтобы это прошло мимо, как запах пота, который не распространяется, пока не начинаешь шевелиться. Но я шевелюсь. Я делаю очень много жестов руками и ногами, чтобы захватить пространство, чтобы чужого внимания иметь в изобилии, чтоб всегда находились замены и перспективы, чтоб никогда не останавливаться, и назад не оглядываться – ведь есть только Стилаш. Стилаш, которую я создала.

– Пофиг вообще, – усмехаюсь я, достаю бычок из пепельницы и щёлкаю зажигалкой. Через силу затягиваюсь и выпускаю дым ноздрями, отправляя клубы в Федину сторону. Пусть этот бестактный тюфяк ими подавится. – Если поймают – выкручусь, – говорю я, хотя знаю, что не выкручусь. Но мне до лампочки. Эта Стилаш живёт не по сценарию, и этой Стилаш всё равно, что ждёт завтрашнюю Стилаш. Важен только этот момент, ферштейн? Свобода недолговечна. У Феди, вон, свободы уже давно нет. А мне просто непомерно везёт. Если бы не этот придурок, моя свобода уже давно бы закончилась, а может и не только свобода, но и жизнь в целом.

– Ты непробиваемая, – вздыхает Федя и откидывается на спинку своей коляски.

Но я ничего по этому поводу ему не говорю. Будет ещё до фига времени объяснить ему, чё к чему.

Я разглядываю его светло-русые волосы, что спадают на глаза как жалюзи. Обычно Федю не заботит его внешний вид, он всегда надевает простые бесформенные джинсы и футболки с клетчатыми рубашками, а уж о причёске – тем более не беспокоится. Но я ещё с порога обратила внимание, что он обновил стрижку. И мне хочется спросить, как он это сделал, и зачем он это сделал. Я уж начинаю улыбаться, но тут лыба сама стирается с моего лица. Я в курсе, что последний месяц он переписывается с какой-то сучкой из подмосковья, но Федя о ней не распространяется. Он скрытный, зараза, и, в отличие от меня, о своих любовных подвигах не разбазаривается. Хотя я сомневаюсь, что там есть хоть что-то, чем он мог бы похвастаться. Всё-таки он просто жалкий инвалид-колясочник, и девчонок, готовых раздвинуть для него ноги, можно развести только из-за жалости. Эта мысль меня успокаивает, но даже малейшая перспектива, что какая-то шлюха даст ему по доброте душевной, бесит меня.

«Ты чё, постригся?», – я уже собираюсь спросить его об этом, но резко прихожу в себя. Это не моё дело. Меня не должна касаться Федина интимная жизнь. Мы ведь не парочка. У нас… что у нас?

Я снова заглядываю Феде в лицо. Этот придурок перебирает вещи, которые я притащила. Завтра он выйдет из дома в пять утра и доберётся до ломбарда где-то к десяти часам, загонит добычу и попилит между нами добычу. А что он будет делать потом? У него будет весь день, который он сможет потратить на что угодно… даже на другую женщину.

– Я в туалет, – резко встав из-за стола, сообщаю ему и двигаю к дверному проёму.

– Ладно… чё пугаешь, – бормотание Феди остаётся где-то позади.

Я прохожу по узкому коридору прихожей и приближаюсь к ванной комнате. За дверью старый грязный ремонт, который продолжается вот уже год. Федя никак не может его закончить с тех пор, как получил от правительства квартиру. Ему повезло, его не усыновили. Мне же повезло меньше.

В последний год батя вышел из тюряги и забрал меня из приюта. Я радовалась, как дура. Думала, типа вот он мой счастливый билет, вот она настоящая семейная жизнь, вот она бескорыстная «любовь», о которой я так мечтала.