Чтение онлайн

В общем, высыпав презики, я делю гондоны на три кучки. Себе забираю пять штук, Кириллу с Китом оставляю по три упаковки на рыло. – С Федей сегодня виделась, кстати, – приходится чисто «к слову».

– Как он? – спрашивает Киря, беря в руки свою резиновую долю. Я гляжу, как Кирилл разглядывает глянцевые упаковки с беспечным видом.

Никогда раньше не видела, чтоб этот придурок общался с девушками. Тем не менее, когда у нас появлялись презики, Кирилл всегда брал себе пару штук. А когда презики заканчивались, Кирилл говорил, что у него их нет. Это настоящая загадка дыры: куда деваются презики, если у него нет подружки?

– Жив, – отвечаю я чуть погодя. – Гад.

– Прям гад? – хмыкает Киря.

– Ага. Прям гад, – повторяю я и пихаю руку в передний карман. – Вот, – достаю и бросаю на стол пару упаковок жидкого кошачьего корма, а также пакетик каких-то сухариков для котят. – Покормишь.

– А говоришь, что животных не любишь, – спокойно хмыкает Кирилл.

– Не люблю, – отвечаю я и накидываю пустой рюкзак на спину.

– А если бы любила, то притащила б ещё кошачью мяту в шариках?

– А если б любила, то пришла бы не с чем— после этих слов я двигаю на выход. Спать хочется жутко. И раз уж мой спальник оккупирован, придётся занять Федин. Ему он всё равно пока не нужен. Этот придурок давно не появлялся здесь. Кануло время наших бесконечных ночных тусовок. Немного тоскливо, но я и это переживу.

Приятно видеть знакомые лица. Здесь все, вся толпа: Кирилл, Кит, Ерке и Ириска. Помещение ломится от тел. Я принимаю вертикальное положение, как воскресшая бабка на металлическом столе патологоанатома, и чувствую себя примерно также.

Ну и дерьмо этот спальник, сразу чувствуется Федин подчерк. Наш колясочник любит экономить на своём комфорте.

Кит и Ерке спорят о смысле слова «нелицеприятный». Кто вообще придумал такое дурацкое и длинное слово? Достаточно простого «урод». Но я вижу, что Кит просто прикалывается, а от Ерке исходит некий выхлоп бешенства. Кирилл, как обычно, держится обособленно, но выглядит так, будто в любой момент готов отстоять мнение Кита. Хотя что-то мне подсказывает, что если бы Кит считал иначе, Кирилл легко бы поддержал и его тоже.

– Какая разница, какое у чувака или чувихи лицо, если в душе все они говнюки, – я пытаюсь проснуться и отчаянно протираю лицо. – «Нелицеприятный», блин, звучит тупо, и смысл тупой, если верить твоим словам, Ерке. Лучше уж тогда «правдоруб».

– Гляньте, кто очухался, – присвистывает Кит. Я замечаю, как в руке Кирилла появляется алюминиевая баночка, и молюсь, чтоб она оказалась холодной. Киря, взвесив пивко в руке, перебрасывает его Киту. Я зачёсываю патлы назад и кивком башки прошу об одолжении. Тогда Кит отправляет в мою сторону пиво. Холодное и мокрое, кайф, как нежелательный секс. Дёрнув за металлический язычок, я сразу же присасываюсь к банке. Ловлю взгляд Ерке и подмигиваю ей. – Как спалось на новом месте, бейб?

– Нормасик, – резко выдохнув и вдохнув, провожу запястьем по своим губам. На коже остаются следы пены, которые тут же рассасываются из-за температуры. – Печально, конечно, что мою лакшери-койку приватизировали.

– Мне жаль… – бормочет Ерке. Я только хмыкаю. Стоит дать ей шанс – шанс раскаяться. Хотя она его и не заслуживает.

– Жалость – бестолковое чувство. Как пели «Секс Пистолз» – «невиноватых нет», просто кто-то что-то делает, чтобы искупить вину, а кто-то ничего не делает и называет это «жалостью», жалея лишь на словах.

Ерке решает не обращать внимания на мою остроту. Она имеет право не реагировать на негативное поведение окружающих. Я часто пропускаю через себя шлаки и дерьмо, которым обмазывается общество. Мне нравится чувствовать на себе разрушительное воздействие внешнего мира, а потом собираться по кусочкам и смаковать последствия. В такие моменты я становлюсь поистине безумна. Иногда даже не контролирую свои слова и действия. Но мне нравится принимать удары лицом, а не спиной.

– Если тебе реально жаль, чё насчёт немного поснимать? – выкарабкавшись из спальника, я встаю на ноги и решаю причесаться. Глядя в осколок на стене – бывшее зеркало – я кое-как укладываю волосы и избавляюсь от остатков сна. Хорошо бы умыться, но этим мы займёмся на улице. Для бодрости я делаю ещё несколько глотков пива.

– Ты ей должна, – добавляет Кит.

Когда я оглядываюсь, то замечаю Ерке уже с пивом в руках. Нормально так они её обработали. Всё прямо как доктор прописал.

После паузы, во время которой я пожираю глазами бесстрастное лицо Ерке, она вдруг начинает сдавленно ржать. И только сейчас я осознаю, что это не первая бутылка, которую в неё вливают парни этим ранним утром.

Рыбка в сетке, думаю я и решаю всё-таки собрать волосы.

Подружиться с этой дурой несложно. Больше никто не хочет с ней общаться – ясно как белый день: я стану её другом просто за неимением иных перспектив.

После двух банок пива она готова на всё – она намекает, но не говорит открыто. И вообще её чё-то слишком быстро развезло с пары горячительных, но мне по-барабану, будь она хоть трижды алкоголичкой. Главное подоить её немножко, может, каких хороших вещей из её дома свистнуть и свалить. Пару месяцев не появимся в заброшке – найдём альтернативу, ничего страшного. Главное извлечь побольше выгоды из этой девицы, прежде чем её бортануть.

– Слушай, – начинаю я, пытаясь балансировать на метровом бордюре. – А твои предки хорошо зарабатывают?

– Наверное, – икает Ерке. – Без понятия.

– Это как так?

Здание по соседству не назвать мрачным. Бежевые блоки облицованы жёлтой кирпичной кладкой, но лавочек в этом спальном районе всё же не предвиделось, и мусорных баков тоже. Так что как только заканчивается моя банка пива, я отправляю жестянку в ближайшие кусты. Удивительно, но Ерке никак не комментирует это моё хулиганство. Хотя, казалось бы… от неё можно ждать чего-то подобного.

– Моя тётя домохозяйка, а дядя – препод по истории. И даже если преподы по истории зарабатывают больше, чем мужики на заправках, то стоит учитывать их трёх отпрысков, вечно голодных и вечно недовольных.

Вскоре наступает момент, когда уже не хочется искренне «быть не с чем». Одно время мне даже казалось, что я хочу не столько использовать Ерке, сколько окунуть её в грязь и дерьмо, из которого не вылезаю сама.

– А твои родители?

– У меня их нет.

Чего же я в действительности хочу?

– Ни мамы, ни папы?

Наверное, всё-таки «окунуть», а не использовать.

– Никого нет.

С самого начала мне очень хотелось видеть огромные физические страдания Ерке. Но прямо сейчас, когда я поворачиваю голову и заглядываю в её лицо, встречаюсь с её помутневшим взглядом, считываю её немой намёк типа не надо продолжать этот допрос… мне больше не хочется притворяться, что она мне нравится.

– Повезло тебе, – из меня вырывается какой-то нелепый хрип. – Вот бы мой папаша тоже умер.

– Глупости не говори, – цокает Ерке. – Родители одни. Их надо ценить, даже если они не самые лучшие.

– Думаешь? – едко усмехаюсь я.

– Конечно.

– Даже если они худшие?

– Ну, если они худшие, можешь их не ценить. Но хотя бы смерти им не желай.

Я чуть было не рассмеялась в её измождённое лицо.

– Ты забавная, – нет, правда, её пьяные рассуждения меня искренне забавляют. Я двигаю дальше, и Ерке плетётся за мной. – А если родаки бьют своего отпрыска? Чё, таким тоже нельзя желать смерти?