Чтение онлайн

Различие не так уж велико.

Открываю глаза.

Вновь вижу прилипшие ко лбу волосы, мокрый свитер, облепляющий худое тело. Но это больше не видение — реальность вокруг осязаемая и объемная.

Настоящее. Не дразнящее прошлое, не неизведанное пока будущее, а самое истинное Здесь и Сейчас.

В этот самый миг, в момент, когда мое тело, сотканное из черного тумана, обретает форму, я ощущаю течение времени. Часы и минуты вновь обретают смысл.

Солнце слепит, не по-осеннему жарко. Хороший день для рыбалки, вода озера темна и непрозрачна, в ней прячутся скользкие рыбы.

Ирония, которая могла бы вызвать улыбку, но мои губы — ощущение губ — плотно сжаты.

Делаю шаг, приближаясь. Длинный, чуть ниже колена, приталенный плащ из плотной ткани скользит по ногам, порыв ветра приподнимает полы. Ноги ступают по желтеющей траве. Земля проминается, пружинит, я наслаждаюсь каждым шагом, чувствами, которые дарит мне этот мир.

Пусть мои ощущения лишь грезы, пусть исчезнут, как только Нить будет перерезана, но я жажду их каждый раз. Предвкушаю как награду за то, что обрываю чужие жизни.

Опускаю взгляд, оглядываю себя с едва проснувшимся интересом. В моем облике никогда и ничто не меняется уже последние… сколько лет? Не помню. Не знаю.

Высокие ботинки — сплошь ремни и тускло блестящие пряжки на черном. Узкие штаны кажутся второй кожей, на бедрах продета в шлевки штанов серебряная цепочка — звенья плоские, но увесистые. Один край свисает по ноге до середины бедра, покачивается при ходьбе, а на самом конце — роза ветров. А, может быть, символическая звезда.

Легкая ткань расстегнутой до середины груди рубашки свободно струится.

Меняются цвета сверкающих Нитей, меняются истории, картины, которые я вижу в распахнутых окнах прошлого. Чужие судьбы проносятся мимо, сливаясь в вереницу мазков краски, но я всегда неизменно в черном.

Вытягиваю руку, смотрю на собственную ладонь. Узловатые худые пальцы, светлая кожа. Никакого тумана — не здесь, не в этом мире. Сжимаю пальцы, разжимаю, наблюдая, как перекатываются под кожей мышцы.

Это я… настоящий? Или лишь мимикрия под чуждую мне реальность?

Когда-то я знал ответ. Думаю, что знал.

Поднимаю руку и накидываю на голову глубокий капюшон плаща, скрывая лицо.

Это излишне, потому что на мне маска.

С внутренней стороны она теплая, точно живая. Касается лица нежно, знакомо. Она всегда на мне, когда я прихожу в этот мир.

Смотрю вперед сквозь узкие прорези. С той стороны глазницы словно пустые, зашиты нитями веки, рот крест-накрест стянут крупными стежками. Кожа — как мел белая.

Маска кажется живой, возможно, она и есть живая. Под ней — мое лицо. Лицо, которое я не помню. Не знаю, как выгляжу, не знаю, есть ли оно там на самом деле, под ужасающей личиной. Или, сдернув маску, можно увидеть лишь клубящийся языками черного пламени туман.

Душа девочки — худая прямая фигурка, стоит над своим телом и смотрит, как отец, сложив ладони в кулаки, бьет по ее грудной клетке. Хрупкое тело подбрасывает, руки безвольно падают на траву. Слезы текут по покрытому каплями озерной воды лицу мужчины. Кричит что-то, зовет, рот кривится, зияя черным провалом.

Горе не украшает. Знаю это — видел слишком много страданий и печали.

Девочка чувствует мое приближение, вероятно, слышит шаги, или ощущает что-то вокруг, почти неуловимое изменение в воздухе. Что-то, что заставляет ее оглядеться в спешке и изумленно застыть, не в силах отвести влажный взгляд.

Не отличима от себя, лежащей неподвижно на холодной земле, разве что волосы ее сухи — того и гляди взметнутся надо лбом, подхваченные ветром.

Только, в отличии от меня, души не способны чувствовать тепло или холод, а ветер не замечает их, проносясь мимо.

Темные глаза широко распахиваются, с опаской разглядывают мое лицо, пытаясь заглянуть под капюшон.

Бледнеет тонкая кожа щек, губы потрескавшиеся, обкусанные, кончик языка быстро скользит от одного уголка рта до другого — испуг выглядит реальным, когда девочка шарахается в сторону, рассматривая в деталях маску Смерти на моем лице.

Неизменно одно и то же.

Души ищут, пытаются понять. Найти в моем облике что-то способное объяснить, дать ответы.

Но это невозможно. Я существую не для того, чтобы разъяснять придуманные не мною истинные законы бытия.

Повторяющие свой земной облик, лишенные ран и увечий, болезней и боли, души всегда просят меня о чем-то, кричат и восклицают. Их умоляющие голоса доносятся эхом.

Никогда не слушаю, не ищу смысла в наполненных слезами словах. И чаще всего они смиряются.

Некоторые же не прекращают свои мольбы, даже когда видят занесенную Косу.

С безразличием наблюдаю последние штрихи их былого существования, не удивляясь бледности кожи, расширенным зрачкам, заполнившим радужки, трясущимся рукам. Они выглядят как живые, не подозревая, что между жизнью и смертью их протянута тонкая паутинка, настолько прочная, что только Коса одного из Жнецов Смерти способна ее рассечь.

Серебристая Нить плавно колышется, тянется от девочки, из самой середины груди. Держу второй ее конец в своей руке, не торопясь оборачиваю единожды вокруг ладони. Иду вперед без спешки, а Нить проседает, ложится петлей на траве.

Девочка сглатывает, отступает на шаг, страшась моего приближения. Трава не колышется, не сминается под ее ногами. Тело лежит в стороне, безутешный отец склоняется над ним, вдыхает воздух в полные воды легкие.

Опустевшая оболочка еще жива. Я чувствую холод озерной воды, заполнившей грудную клетку, слышу шум замедляющей бег крови в венах, ощущаю, как застывшее сердце теряет тепло.

Останавливаюсь в шаге от замершего, запрокинувшего голову ребенка. Сколько земных лет она прожила? Мысленно задаю вопрос и мгновенно получаю ответ. Он возникает в голове как данность.

Неполных семь лет.

Смотрит на меня снизу вверх, затаив свое иллюзорное дыхание. В пронзительно-карих, как спелые каштаны, глазах блестят слезы.

Повисли на длинных ресницах, грозясь скатиться по нежным, покрытым пушком щекам.

Я привык к тому, что вызываю ужас. Лишь совсем еще малыши, не мыслящие словами, живущие образами и ощущениями, никогда не боятся. Смеются и гулят, тянут маленькие ручки, а я улыбаюсь им.

Под маской.

Когда-то мне было жаль забирать детей. Когда-то я ощущал несправедливость происходящего.