Чтение онлайн

Мудрец ответил совсем тихо:

— Нет, Моисей. Вождь должен уметь и твердость, и решительность проявить. Но плохо, когда он контроль теряя, начинает себя выше Бога мнить. И с легкостью вершит судьбы людей, забывая, что в каждом человеке живет целая Вселенная. Со своими звездами и планетами. Со своими обитателями, бедами и радостями.

Старый вождь замотал головой, пытаясь прогнать наваждение, но Мудрец не сдавался:

— Недаром старая еврейская мудрость гласит: кто спасет одного человека, тот спасет целый мир.

Пустоглазые лица закружились бешеным хороводом. Замелькали длинноносые и широкоротые, большелобые и скуластые. Все — с очами на пол лица.

Издали доносились слова Мудреца:

— А теперь посмотри, сколько миров ты погубил!

Вихрь подхватил Моисея, вознес над землей, окунул в дышащий смертью мрак…

Собрав всю волю, что еще оставалось в напуганном до смерти сознании, Моисей заставил себя очнуться. Рубаха, мокрая от пота, противно липла к дрожащему телу, дыхание сбивалось так, будто самому довелось из лагеря на вершину с посланием бежать. Глаза дико вращались, связанные руки-ноги тряслись.

Несколько глубоких вдохов-выдохов успокоили мысли, чуть уняли сердце, что рвалось из груди.

Небо совсем посерело. Мертвая тишина, что всегда наступает перед рассветом, давила хуже пустых глаз. Только слева, на самой верхушке валуна — снизу никак не дотянуться — тихонько позвякивал, покачиваясь на ребре камня, медный нож. Клинок радостно блистал в первых утренних лучах, острие клонилось к Моисею, даря зыбкую надежду, рукоять перевешивала с другой стороны, рискуя сорвать нож в пропасть.

Казалось, достаточно дунуть, чтобы клинок свалился вниз.

Весь вопрос на какую сторону.

А в ушах все звенели прощальные слова не по годам мудрого Иисуса:

— Молись Господу, Моисей. Теперь твоя судьба в его руках. Захочет — освободит тебя, решит иначе — накажет страшной смертью. Если ветер с выхода подует, нож прямо тебе под ноги упадет. Зато если Господь решит западный ветер послать, нож в пропасть улетит. Тогда, Моисей, останется тебе лежать и просить беспощадное солнце, чтобы остатков разума лишило да муку страшную прекратило. Молись Господу, Моисей. И за ветром следи. С выхода придет или с запада…

Заспанная вершина куталась в одеяло из облаков. Сон на рассвете, как обычно, был самым сладким. Но шаловливый ветер налетел снизу, взбил перину, откинул покрывало, призывно закричал: «Вставай, соня». Гора не ответила: она отчаянно жмурилась под ярким солнцем, что успело взойти над горизонтом и сейчас выпускало тысячи лучей, закрепляя победу над ночью. Тьма попробовала спрятаться под туманом в долинах, но светило, поднявшись повыше, послало жарких слуг и в самые укромные уголки.

Серебряный месяц склонился в глубоком поклоне перед золотым собратом. Солнце улыбнулось, иди, мол, спать, хорошо потрудился ночью. Месяц протяжно зевнул, но остался досмотреть любимое утреннее представление.

Ночь скукожилась, и распалась тысячью теней, пытаясь забиться поглубже под валуны и скалы. Но свет быстро проник даже в глубокие расщелины. Тьме оставалось уползти под защиту пещер да впадин на полуночных склонах.

Иисус спокойно шел в лагерь. Спускаться оказалось тяжелее, чем десять дней назад идти наверх. Маленькие камушки сыпались вниз, пару раз ступни соскальзывали, но молодой вождь всегда ловко удерживал равновесие.

Утреннее тепло вернуло силы, тело пело и радовалось новому дню, словно не было бессонной ночи на горе, словно не давила три часа назад на спину и плечи каменная груда, что не давала сделать ни вдоха.

Мысли против обыкновения не путались, и потому Иисус замечал то, что не видел никогда прежде. Горные вершины, с утра пунцовые от стыда за свою сонную лень, а после умывания свежими облаками — румяные и огненно рыжие. Небо, успевшее за пару часов созреть и налиться свежим синим соком. Бурая пыль под ногами, что покрыла босые ноги толстым слоем.

Иисус не думал о том, как поведет израильский народ в Ханаан. Для этого еще будет достаточно долгих дней и бессонных ночей. Не думал, какие из Моисеевых правил оставит, а что поменяет немедля. И даже не думал, что скажет вождям.

Не было вечных сомнений: правильно ли поступил, справится ли. Была огромная пустота. И легкость. В теле, в мыслях, в душе.

Запах нагревающейся пыли щекотал ноздри, яркие краски дня радовали глаз.

Лишь одно молодой вождь знал наверняка: с горы Хорив спускался совершенно другой человек. Горячий и резкий Осия сорвался в первую же ночь в пропасть, сгорел в пламени солнечного отражения на третий вечер, не добежал с посланием до лагеря в четвертый день, остался лежать, заваленный камнями, во тьме десятой ночи.

Вместо Осии вниз шел Иисус — старше на десять дней, мудрее на десять лет.

Он пока не подозревал, что изменился и внешне. Виски двадцатипятилетнего мужа покрыла совсем не юношеская седина, а лоб прорезали и вовсе старческие морщины. Исчез задорный блеск молодых глаз. Вместо него там поселилась глубина того спокойствия, что приходит с годами накопленным опытом.

Иисус остановился. Вскинул лицо, подставляя навстречу светилу. Тепло растеклось от щек и лба через шею и плечи по рукам-ногам до кончиков пальцев.

Иисус наслаждался лаской солнечных лучей, когда ветер окреп, заворошил волосы на голове, приятно охладил голое тело. Навин наслюнявил палец и поднял высоко над собой.

Интересно, откуда придет первый сильный порыв: с выхода или с запада?..

Многие стремятся наверх, но мало кто доходит. А те, кто достигает вершины, вдруг открывают, что куда проще карабкаться вверх, чем потом удержаться на пике. Ветер дует в сотни раз сильнее, каждым порывом норовит сбросить вниз. Мороз щиплет со всех сторон, уговаривает остановиться хоть на миг, присесть отдохнуть. Но опытный Лидер знает, что перестать двигаться — значит стать еще одним ледяным холмиком, которых здесь, у самой цели, раскидано неисчислимое множество.