Чтение онлайн

Казалось, что исход поединка решен, но вечернему ветру такая концовка пришлась не по душе. Размахнувшись со всей силы, от самых высоких облаков, ураганный порыв ударил по юноше. Голова мотнулась в сторону, и хотя крепкие плечи выдержали, качнулись лишь на пядь, этого оказалось достаточно, чтобы Моисей, на миг почувствовав слабину, резко крутанулся и сбросил с себя молодого вождя.

Они разошлись по сторонам, кружась в дивном танце. Тела наклонены друг к другу, руки выставлены вперед, напряженные глаза, не моргая, следят за каждым движением противника. Словно молодой лев и старый буйвол в яростном поединке, два израильских вождя пели песнь смерти.

— Неужто ты всерьез собираешься победить меня? Когда даже Господь-Яхве на моей стороне?

Иисус не отвечал. Ступня мягко нащупывала место поустойчивее среди камней, что норовили предательски скользнуть или подвернуться. Потом вес переносился на подрагивающую ногу, и вторая ступня продолжала движение по заколдованному кругу. Выбраться из которого суждено было только одному.

В руке Иисуса синей искрой сверкнул бронзовый нож. Моисей недобро засмеялся:

— Что, Осия, без оружия не одолеть старика? Только на остроту клинка остается надеяться? А сам уже ни на что не способен?

Молодой вождь гневно зарычал и отбросил нож в сторону. Глаза сами собой повернулись посмотреть, где холодный металл звякнул о серые скалы, а то ищи потом в темноте.

Иисус отвлекся всего на миг. В клепсидре даже песчинка не долетела бы до дна. Ресницы не успели бы согнать пылинку с ока. Стрекоза — и та лишь раз взмахнула бы крыльями. Но этого мига хватило Моисею. Ловко пущенный камень ударил в подбородок, голова молодого вождя откинулась назад, в глазах потемнело…

Костер поднатужился и выпустил в воздух сноп ярких искр. Огненные светлячки ухватились за гриву ветра, что грелся в теплом дыму, и весело понеслись вверх, меняя свой окрас с беспечно-рыжего на мудро-красный. А ветер, раззадорившись не на шутку, налетел на костер, распугал языки пламени, что поспешили спрятаться под мелкими кругляшами. Зато, потухшая было, зола радостно открылась навстречу порыву, страстно вспыхнув тысячами угольков. Тут и огонь осмелел, вылез из укрытия, поднялась синеватая голова, расправились жаркие плечи, и костер счастливо разгорелся, потрескивая от удовольствия.

— Ну как, Осия, убедился, что Моисей тебе не по зубам? — старик зашелся победным смехом. — А ты не прост оказался, ой не прост.

Моисей неспешно подошел и несильно пнул молодого вождя. Чтобы в чувство привести, не более.

— Сколько ты уже недоброе замышлял? Три дня, четыре? Когда смекнул, что это твой отец скрижали тесал? Или с самого начала все знал?

Иисус попробовал повернуться на бок, связанные его же рубахой руки больно оцарапались о камни.

— Молчишь. Ничего, по глазам вижу, что с детства подозревал. Давно уже, но все поверить боялся. Думал, будто благородный Моисей — посланник Господа — на такое неспособен. А как о Шаллуме, в жертву принесенном, услыхал, так и открылись глаза твои. Потом казнь сынов Каафа, что волю Аарона навсегда сломала, тебя в догадке утвердила.

Моисей замолчал, уставившись вверх. Иисус, с трудом повернув голову, проследил за взглядом старого вождя. Тот смотрел в темную вышину, где во мраке ночи перемигивались искорки-светлячки, улетевшие из костра и застрявшие в небесной тверди. Одни мерцали легкомысленным голубым огнем, другие надменно светились темно-бордовым. Осторожно вспыхивали молодые желтые, и страстно пылали огненно-оранжевые. А посреди всего великолепия блестел серебряным ободом огромный месяц. Холодный и властный, словно могущественный вождь звездного племени.

Моисей оторвался от великолепного зрелища, глаза уперлись в Иисуса:

— А ты, хитер, да, хитер, Осия. После десятой заповеди ни о чем не спрашивал, боялся себя выдать. Только я наготове был. Думаешь, не видел, как шрам свой трешь, в сомнения погружаясь? А ты тем временем без подсказок смекнул, что помощникам, в гонги стучавшим, нельзя было в живых оставаться, равно, как и каменщикам, что заповеди вырезали. Знаешь, вначале хотел я скрижали Бирзаифу поручить. Тому, который чашу с гепардами сотворил. Но потом жалко стало парня, которого я же вознес, на смерть посылать. Вот и попросил его привести резчика искусного для дела особого. Бирзаиф мне Навина посоветовал. Но что он Навин, я только сегодня от тебя узнал. После истории с Шаллумом старался я имен осужденных на смерть не спрашивать. Проще потом приговор исполнять.

— Кто же отца моего на смерть осудил, какой суд? А, Моисей?

— Самый высший, Осия, самый высший. Суд Господа.

— Как я мог забыть, что ты единственный пророк Господа Бога. Что прикажет, то и сделаешь. А может наоборот: что сделаешь, он потом оправдает?

Моисей не обиделся, кивнул, мол, может и так. Вместо этого старый вождь задумчиво поглядел Иисусу в глаза:

— Что мне делать с тобой, Осия? Избавиться от греха подальше? Или, как Аарона в свое время, пустыней закалить? Вот ведь вопрос. С одной стороны, жаль опытного вождя терять, на обучение которого столько времени и сил потрачено. С другой, ненависть твоя куда крепче, чем Ааронова. У того я лишь на сестре не женился, а у тебя — отца убил. Да и духом ты покрепче, не думаю, что удастся сломать легко. К тому же хитрости лидерские я сам перед тобою раскрыл. Вот и не знаю.

Моисей подкинул кругляшей в костер, пламя с жадностью накинулось на добычу, словно голодный гепард на сочный шмат антилопы. Огонь опять повеселел, завел трескучую песню. Подлетел любопытный ветер, помог жарким языкам взлететь повыше в воздух.

— Убить сразу или подождать чуток? Что скажешь, Осия?

В руке Моисея смертным приговором блеснул медный нож. На миг лицо старого вождя окрасилось в багровые тона, чтобы тотчас посветлеть в отблесках выплывшего из-за туч месяца.

— Ладно, утро вечера мудренее. Дождусь, пока солнце взойдет, тогда и решу. А до тех пор, чтобы мыслей глупых у тебя не возникало, давай-ка, поворачивайся лицом вниз…

Маленькая ящерка высунула мордочку из убежища, ноздри втянули воздух, принюхались. Морозный запах ночи и ничего больше. До восхода теплого солнышка еще ой как далеко. Придется отыскать камень побольше, что тепло дневное до самого утра сохранит, запрятаться поглубже и ждать, ждать, когда розовый рассвет позолотит край неба. Зато потом — выбраться на валун и греться, греться до самого вечера.

Ящерка ткнулась носом в одну каменную громадину — не то. Мало того, что холод до костей пробирает, так еще и сыро, как в горном ручье, хотя дождя уже месяца три не было. Юркнула к другой — вроде ничего, только края острые, так и до крови пораниться недолго. Опять прислушалась: что-то громко треснуло совсем рядом, полыхнуло не ласковым теплом — смертоносным жаром. Ящерка стремглав понеслась прочь, не разбирая дороги. Вдруг она со всего маху налетела на кучу камней и тотчас запищала от радости. Как раз, что надо. И сухо, и нагрето, да еще и скала с одной стороны мягкая да податливая, словно песок пустынный!