Чтение онлайн

Только тут повлажнее: часть долин открыта для западных ветров, и в верховьях скапливается немало снега. В растительном покрове господствует криофитон. Пожалуй, нигде больше на Памире нет такого роскошного набора криофильных растений. Уйти отсюда трудно: и красиво тут, и очень уж интересно; опишешь один участок, а рядом, в нескольких шагах, другой, еще интереснее. Там пятно дикого лука, здесь — памирский котовник с фиолетовыми цветочками, подушки сиббальдии, белые и желтые крупки, гусиные луки. Чуть в стороне пучки бескильницы вперемежку с лепешками остролодочников, изящными звездочками стеллярий. Гербарная папка пухнет с каждым километром. Мы карабкаемся на древние морены, спускаемся к кобрезиевым лужайкам у озер, радуемся все новым и новым находкам и… упускаем время для возвращения. Впереди холодная ночевка. Придется подрожать. Зато какие сборы! Ради этого стоит и померзнуть.

А утром вниз, к Гунту. А через день — в путь, на Рушанский хребет. Пояс за поясом, профиль за профилем. Картина понемногу проясняется. От Шахдары до Бартанга всюду растительность образует высотные поясы, сменяющие друг друга снизу вверх в одной и той же последовательности: горные пустыни, нагорные ксерофиты, местами степи — и везде наверху криофитон.

Продолжая путь по меридиану, спускаемся к реке Бартангу.

Бартанг

Спуститься с гор к этой долине не так-то просто. Бартанг — ущелье узкое (кстати, это буквальный перевод самого названия — «узкое ущелье»). Впечатление такое, будто горы прорезали пилой. Эта пила — река Бартанг. Тысячелетиями пропиливает она скалы. Вода в ней коричневая, цвета кофе с небольшой добавкой молока. Ежегодно река выносит несколько миллионов тонн ила, песка, хряща. Горы медленно поднимаются, река так же постепенно врезается в горы. Скалы по бортам долины отвесные, выглаженные врезавшейся рекой, как наждачной лентой. Этот врез превращает долину в глубокий, до 800 метров, каньон. Внизу — плоское русло Бартанга, скалы и осыпи, часто уходящие прямо в воду и от этого особенно подвижные. Кишлаки ютятся на обрывках полуразмытых террас или на старых, подрезанных рекой конусах выноса. От кишлака к кишлаку путь нелегкий. Чтобы обойти скалу, надо подняться до самого ее верха, потом спуститься вниз, и в итоге этого утомительного обхода вы прошли вдоль долины всего метров триста. А дальше новая скала. И так все время.

Местами по скалам проложены овринги навесные тропы. В трещины скал вбивают колья, на колья кладут жерди, на них насыпают хворост, и все это прижимают плитками камня и засыпают щебнем. Получается балкон без перил. Это и есть овринг. Его ширина от силы полтора метра. Длина разная — иногда до 300 метров. Вы идете по нему, внизу река, сбоку отвесная скала, настил дрожит, в нем зияют дыры, через которые сыплется вниз щебень, и вы чувствуете себя, по выражению древнего восточного мудреца, «слезой на реснице». Бывает, что «слеза» срывается… Но идти надо.

Бартангцы придумали способ передвижения и побыстрее, по воде, — турсуки. Несколько вывернутых бараньих шкур, снятых целиком, как чулок, надувают, связывают вместе, крепят эти пузыри на деревянную раму, и получается миниатюрный «Кон-Тики». Плыть на нем опасно даже тому, кто умеет плавать сам. Бартангцы же, как правило, плавать не умеют, и их путешествия на турсуках требуют двойной отваги. Зато быстрее: берега так и мелькают.

Теперь Бартанг уже не тот: здесь начали строить автотрассу.

Бартанг — сухая долина. Осадков здесь чуть больше 200 миллиметров в год. Как и всюду в аридных горах, здесь без полива ничего не вырастишь. Воду отводят от реки и ведут по скалам в арыках, построить которые здесь еще труднее, чем проложить овринги. Вот и ползет зеленой змейкой арык по скалам, осыпям, крутым склонам, донесет воду до клочка земли, выльет ее, и клочок оживает, дает хлеб. Нелегко он здесь дается, этот хлеб. Сейчас в устье Бартанга построили небольшую ГЭС. (Энергии Бартанга хватило бы и на огромную ГЭС, да потребителя нет, нерентабельно.) Воду на поля будут теперь подавать электронасосами. Хлеб будет доставаться легче, но вряд ли дешевле.

Скалы, осыпи, снега, ледники, крутые конгломератные склоны… Все эти земли относятся к категории «неудобных», непригодных для хозяйственного использования. На Бартанге таких неудобей больше 85 процентов. «Остальная» же территория пригодна… если до нее доберешься.

Где искать растительность?

Геоботанику на Бартанге трудно найти объект исследования — типичную растительную группировку. Вдоль русла растительность нетипична, на скалах ее нет, на осыпях — однообразный набор растений, приспособленных к подвижному грунту. Мелкоземистые же склоны расположены где-то высоко над каньоном и не всегда доступны.

Часто я хожу в маршруты вместе с геологами. Но на Бартанге нам не по пути: геологу нужно побольше обнажений, а нам, геоботаникам, побольше задернованных участков. Геологам здесь раздолье, а геоботанику, чтобы добраться до своего объекта исследования, приходится иной раз потратить целый день, а то и два. Однажды в поисках типичной поясной растительности мы три дня бродили по ущелью Раумид. По четыре часа проходили какой-нибудь трехсотметровый откос с головокружительной пропастью внизу, вырубали ледорубом ступеньки в конгломератах, увертывались от падающих сверху камней, задыхались на огромных высотах, а когда вернулись, в пикетажке за три дня едва набралось с десяток полноценных описаний. Через два года, когда карта растительности нижнего Бартанга была готова, наши коллеги с удивлением рассматривали ее. Ну и ну! Не карта, а абстрактная живопись какая-то! Ни одного вытянутого лентой пояса, сплошная мозаика из клочков растительных группировок, как взрывом разбросанных по коричневому фону скальных и осыпных контуров. Вот на эти-то клочки и пришлись «оставшиеся», пригодные для сельского хозяйства земли.

Загадка гигантов

Есть на Бартанге и ботанические загадки. С одной из них мы столкнулись в 1957 году, когда спускались от Сарезского озера в бартангские верховья. Тогда обратили внимание на удивительные размеры кустарников. Это были кустарники-гиганты. Они примостились в укромных местах и выглядели великанами по сравнению со своими сородичами из других, менее высоких районов. Кусты барбариса достигали четырех метров в высоту, тогда как обычно он редко превышает два метра. Втрое больше обычной была и высота мирикарий, жимолостей, дикой вишни. Прямо Гулливеры какие-то. Любопытно, что чуть ниже, всего в трех сотнях метров от этих гигантов, те же виды кустарников имели нормальные, привычные размеры. А гиганты ютились в труднодоступных местах, на больших (около 3500 метров) высотах, куда и забраться-то непросто. На верхнем пределе своего распространения растения обычно чахнут и, как говорится, на ладан дышат, а здесь — такой расцвет. Что это? Остатки былых роскошных лесов, сохранившихся в этих убежищах? Или какая-то гигантская раса, развивавшаяся в изоляции замкнутых ущелий? Загадка так и осталась неразгаданной. Гигантизм на верхнем пределе распространения отмечался не только на Бартанге. Ботаник И. Т. Васильченко заметил, что и в других горных районах Средней Азии на верхнем пределе некоторые деревья и кустарники как бы демонстрируют свои потенциальные возможности, заложенные в их наследственной природе, и предложил называть эту аномалию реликтовой, а самих гигантов — биологическими реликтами, что означает признание прошлых условий главной причиной их возникновения. Механизм же образования гигантизма так и остался невскрытым.

Гималайские гости

А другую загадку, кажется, разгадали. В 1928 году здесь работала крупная экспедиция под руководством академика Н. П. Горбунова. Ботаник экспедиции Л. Ланина собирала гербарий. Когда в Ленинграде стали этот гербарий разбирать, обнаружили в нем странное растение. Листья у него были кожистые, глянцевые, немного похожие на листья известного всем фикуса, только несколько меньше и с острыми шипиками по краю. Обычно растения с такими листьями живут в Средиземноморье, где зимой очень влажно, а лето теплое и сухое. На Памире же и зимой сухо. Да и холода здесь не средиземноморские. Поэтому найденное Ланиной растение как-то уж очень дисгармонировало с окружающей современной обстановкой Западного Памира. Оно относилось к роду «бадан». Вид же оказался новым. И хотя цветков Ланина не нашла, вид по листьям был описан и получил имя прославленного начальника экспедиции. Во флоре Советского Союза появился бадан Горбунова. Потом это растение мы нашли на скалах Рушанского хребта, уже с цветками и плодами. Описание дополнили. Никакой загадки пока не было.

Только одно обстоятельство наводило на размышления: ближайший родственник этого бадана благополучно и давно — с третичного времени — проживает в Гималаях, в добрых двух тысячах километров отсюда, во влажном муссонном климате.

С дальнейшими находками появились и новые причины для размышлений. В 1955 году мы с А. В. Гурским нашли бадан Горбунова на Бартанге, в одном из ущелий, на мокрых скалах. Когда я показал это растение геологам, один из них сказал, что видел такое же в другом ущелье. Проверили. Там бадан тоже рос на мокрых скалах. В 1950 году ботаник В. В. Письяукова на южных склонах Гиссарского хребта нашла другое растение, из осоковых, — схеноксифиум. Его ближайший родственник тоже живет в Гималаях. Четыре года спустя тот же вид я нашел на Язгулеме, еще через год — на Бартанге и в долине Ванча. Через несколько лет схеноксифиум нашли в Дарвазе. А потом еще раз на Памире.

Возле того места, где был найден бартангский экземпляр бадана Горбунова, мы тогда же собрали в гербарий все виды, оказавшиеся по соседству и попавшие в поле нашего зрения. Когда этот гербарий в Душанбе стали обрабатывать, обнаружили среди собранных растений один папоротник, который никак не удавалось определить; в коллекциях, собранных и хранящихся в Таджикистане, такого папоротника еще не было. В Ленинграде выяснили, что этот папоротник называется криптограммой и что точно такой же вид живет в Гималаях. На карте появлялись все новые точки местонахождений гималайских растений.