Чтение онлайн

1943 г. в войсках были проведены митинги о зверствах гитлеровских оккупантов и организованы выставки на эту тему. На митингах воины Красной Армии давали клятву «мстить». Пропаганда разоблачала планы гитлеровцев по уничтожению славянских, прибалтийских народов, еврейского народа. Неприязнь к немцам и всему немецкому выразилась в переименовании ряда населенных пунктов с прежними «немецкими» названиями (Шлиссельбург, Петергоф и Дудергоф в Ленинградской области).

Пропаганда среди населения оккупированных территорий также была направлена на усиление ненависти по отношению к немцам: «Разве вы забыли, что немцы всегда были злейшими врагами нашего смелого и свободолюбивого народа?», «Эстонец, если ты хочешь жить — то ты должен убить немца!»279.

Однако ближе к концу войны происходит охлаждение пыла антигерманской пропаганды и перевод ее с национальных на «классовые» рельсы. Сталин подчеркивал, что «советские люди ненавидят немецких захватчиков не потому, что они люди чужой нации, а потому, что они принесли нашему народу и всем свободолюбивым народам неисчислимые бедствия и страдания». Особенно ярко изменение политики по отношению к немецкой нации проявилось в «осаждении» Ильи Эренбурга — главного апологета антинемецкой пропаганды. В опубликованной 11 апреля 1945 г. статье «Хватит!» Эренбург в привычном стиле писал о том, что «Германии нет: есть колоссальная шайка, которая разбегается, когда речь заходит об ответственности», а также дал ряд других суждений, в которых фактически призывал к поголовной ответственности всех немцев за преступления гитлеровского режима. В ответ 14 апреля 1945 г. начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров опубликовал статью под красноречивым названием «Товарищ Эренбург упрощает», в которой подверг жесткой критике тезис Эренбурга о том, что «все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев». Также неправильной была признана точка зрения Эренбурга, «что все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики». Александров подчеркнул, что «Красная Армия никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ».

Характерно, что гитлеровцы пытались обратить антинемецкую риторику советской пропаганды в своих целях. В приказе Гитлера от 1 января 1945 г. говорилось, что «сталинский придворный лакей Илья Эренбург заявляет, что германский народ должен быть уничтожен»280. Гитлеровские пропагандисты разжигали слухи о том, что «Красная Армия будет всех поголовно истреблять». Эти слухи инспирировали самоубийства среди мирного населения Германии, в том числе целыми семьями281.

Приглушение антигерманской и антинемецкой пропаганды в конце войны было основано на понимании того, что, во — первых, нагнетание ненависти и мстительности по отношению к вражеской нации становилось нецелесообразным, поскольку могло привести к усилению сопротивления наступающим советским войскам. Во — вторых, советское руководство понимало необходимость иметь дело с немецким народом после войны. Поэтому важно было сохранить взвешенный и гуманный подход к немецкой нации с целью более гладкого вхождения восточной части Германии в советскую сферу влияния.

В то же время советское руководство не могло допустить никакого германофильства, которое немедленно осуждалось как «низкопоклонство». В 1944 г. сам Александров был подвергнут жесткой критике за чрезмерное восхищение немецкими философами, в том числе Гегелем и Фихте, обнаруженное в подготовленном с участием Александрова 3–м томе «Истории философии».

Что касается отношения к немцам в народе, то лишь в самые первые дни войны реакция населения на агрессию Германии в целом соответствовала Плакат «Бей немецких зверей!» настроениям, Основанным на «пролетарском интернационализме». Затем наивные надежды на сознательность «братьев по классу» рассыпались. Хотя в фольклоре времен войны слово «немец» («фриц», «ганс») было синонимом фашистского агрессора, и фольклор не оперировал отрицательными образами немецкого крестьянина и рабочего, не обвинял в злодеяниях гитлеровцев немецкий народ, образ «врага — фашиста» со временем все сильнее принимал национальную окраску, превращаясь в массовом сознании в образ «врага- немца»282. Те люди, которые близко столкнулись с жестокостью оккупантов, в частности партизаны, напрямую сравнивали их с «животными», «шакалами», «сатаной», «вшами», называли их «уроды»283.

В тылу же, наоборот, интернационалистические настроения, «классовая солидарность» были еще долго живы: вплоть до конца 1942 г. люди спрашивали, что делает компартия Германии, почему немецкие рабочие до сих пор подчиняются Гитлеру и не поднимают против него восстания284. Отношение к немцам, солдатам вермахта, характеризовалось жалостью к «покорным и одураченным исполнителям безумных планов бесноватого фюрера». Многие народные песни времен войны описывали «крушение иллюзий и бесславную гибель легковерного солдата на чужой земле»285.

Ненависть к немцам особенно сильно возросла после Сталинградской битвы, когда были освобождены большие районы страны, и воины Красной Армии увидели ужасы оккупации. На втором этапе войны слова «фриц», «ганс», «немец» в солдатской речи стали уже синонимами терминов «захватчик», «мародер», «фашист». Во время войны в повседневной речи термины «фашист» и «гитлеровец» использовались реже, чем просто «немец»286. Слово «немец» получило ругательный, негативный оттенок, причем как в тылу, так и на оккупированной территории. В качестве примера можно привести листовку, изданную в 1943 г. для оккупированной территории, в которой негативный облик известного генерала Власова подчеркивался такими эпитетами (хотя первый из них явно абсурден): «Власов — немец. Власов — кровожадный гитлеровский бандит»287. Большинство людей стало видеть войну как войну между «русскими и немцами». Вплоть до 1990–х годов советские дети играли в «войну», где врагами были «русские» и «немцы». Образ врага надолго стал той призмой, через которую в российском народном сознании воспринималась не только Германия, но и немецкая нация в целом288.

На завершающем этапе войны произошло некоторое изменение в отношении населения тыла СССР к немецкому народу. Из-за особенностей национальной психологии нередким было проявление чувства жалости к поверженному врагу, которое вытесняло угнездившуюся ненависть. Во время шествия пленных немцев по улицам Москвы и Киева в июле 1944 г., в то время как одни горожане кричали: «Сволочи, чтобы они подохли!» и «Расстрелять их всех надо», другие молча провожали взглядами темные, сгорбленные фигуры, некоторые женщины и дети со слезами на глазах протягивали им хлеб, кое-кто кидал в толпу пленных яблоки, табак и хлеб289. Во фронтовом фольклоре все более ощущались нотки сочувствия к «обманутому немецкому солдату». В сатирических песнях последнего периода войны немецкий солдат изображался человеком, начавшим осознавать лживость фашистской пропаганды. Сама жизнь давала материал для такого толкования (переход на советскую сторону, сдача в плен гитлеровцев)290.

Начало войны спровоцировало рост такого явления, как антисоветское националистическое повстанческое движение, которое наиболее отчетливо проявилось на Северном Кавказе. Оно получило развитие в этом регионе еще до войны, когда в нем принимало участие население, недовольное правительственной политикой, — в первую очередь, коллективизацией сельского хозяйства. В 1930–е гг. это движение практически не прекращалось. На территории ЧИАССР, которая оценивалась НКВД СССР как «наиболее пораженная бандитизмом республика», сильные антисоветские выступления происходили в 1925, 1930, 1932 гг. и январе 1941 г. К началу 1941 г. там действовала 21 бандповстанческая группа (96 чел.). На остальной территории СССР к началу войны не было серьезных повстанческих проявлений291. Начавшаяся война спровоцировала их рост в 11,9 раза*. Сильный рост был отмечен в Дагестанской АССР (в июле — декабре 1941 г. — проявлений не было, в 1942 г. — 99 проявлений) и ЧИАССР (в июле — декабре 1941 г. — 4 проявления,в 1942 г. — 89 проявлений)292. Произошел рост числа бандгрупп до 22 раз (Дагестанская АССР), рост числа участников бандформирований — до 44 раз (ЧИАССР)*.

Конечно, далеко не все бандгруппы проповедовали националистические идеи, так как определенная их часть носила чисто уголовный характер. Однако на территории ЧИАССР были отмечены яркие проявления националистического повстанческого движения, где такие группы, по данным НКВД, «в основном носили контрреволюционный характер» и имели «широкую пособническую базу»293. Наиболее заметными лидерами этого движения были перешедшие к середине 1941 г. на нелегальное положение X. Исраилов, Д. Муртазалиев и М. Шери- пов, которые вели активную работу по срыву мобилизации и других оборонных мероприятий294.

X. Исраилов (он же Терлоев), в прошлом адвокат и член ВКП(б), в 1935 г. был судим по ст. 58–10 УК РСФСР и приговорен к высшей мере наказания, однако приговор был отменен «по невменяемости осужденного». В 1941 г. X. Исраилов создал «Объединенную партию кавказских братьев», позднее переименованную в «Национал — социалистическую партию кавказских братьев» (НСПКБ)295, целью деятельности которой было «свержение советской власти вооруженным путем и соединение с германской армией». В октябре 1941 г. НСПКБ готовила «всеобщее вооруженное восстание»296. Однако удалось организовать только разрозненные выступления. 28 октября 1941 г. в Шатойском районе ЧИАССР восстали жители селений Борзой, Варанды и Ханкилой. Местное население численностью около 250 чел. оказало вооруженное сопротивление представителям советской власти, «принимавшим меры к привлечению трудоспособного населения этих сел в порядке повинности для выполнения работ, связанных с военными мероприятиями». Между повстанцами и подразделениями РККА произошла перестрелка297. 30 октября 1941 г. произошло аналогичное восстание в с. Никарой- Кий Галанчожского района298. Всего в восстаниях приняло участие до 800 чел.299. Восстания были подавлены. К январю 1942 г. были арестованы 25 выживших лидеров восстания, остальные перешли на нелегальное положение300.

М. Шерипов, в прошлом сын офицера царской армии, член ВКП(б), председатель Леспромсовета ЧИАССР, в конце 1941 г. создал «Чечено — горскую национал — социалистическую подпольную организацию» (ЧГНСПО)301, установил связь с религиозными и тейповыми авторитетами. Основной базой ЧГНСПО был Шатоевский район ЧИАССР. Программа ЧГНСПО заключалась в том, чтобы «объединить разрозненные бандгруппы» и «в момент приближения фронта поднять вооруженное восстание». Повстанцам удалось совершить ряд налетов, вооруженных нападений и убийств совпартактива302.