Чтение онлайн

Правда, пани Богуслава обладала и достоинствами. Она была прекрасной хозяйкой, дом ее блистал прямо-таки больничной чистотой, готовила она превосходно, никогда не болела и отличалась исключительной выносливостью. А также красотой, если кому-то нравятся могучие голубоглазые блондинки, пышущие здоровьем, которым есть на чем посидеть и чем подышать. Хлюп как раз любил таких женщин. А кроме того, он очень любил поесть.

Вот почему Хлюп во всем подчинялся своей половине и изо всех сил старался скрыть от нее контакты с приятелем, столь ею не любимым. Понятно, что встречи и даже разговоры однокашников по вышеизложенным причинам стали весьма ограниченны, от чего оба страдали, ибо с детства привыкли делиться друг с другом и радостями, и горестями и во всем советоваться. Карпинский понимал друга, сочувствовал ему и звонить старался только на службу, когда же приходилось звонить Хлюпу домой, прибегал к такому фортелю: услышав в трубке голос ворчливой супруги приятеля, включал автоответчик с заранее записанным текстом, и официальный дамский голос произносил: "Говорит секретарь директора Яцека Настай. Пан директор желает говорить с Северином Хлюпом". Ответственная секретарша несуществующего директора повторяла эти две фразы до одурения, пока к телефону не подходил сам Хлюп, или отключалась, выяснив, что того нет дома. Если Северин поднимал трубку, то разговаривал с Карпинским крайне почтительно: "А, господин директор, очень рад. Слушаю вас". И потом любопытная мегера могла уловить лишь "да" или "нет".

К счастью, пани Богуслава работала посменно, у нее случались дежурства в приемном покое, на работу выходила то утром, то вечером, и иногда ее по целым дням не было дома. Тогда приятели могли посидеть себе за кружкой пива и поговорить от души. Причем не обязательно в пивной, можно было устроиться даже у Хлюпа. Приемные дети Северина в данном случае держали сторону отца и некоторых указаний мамули не выполняли.

Вот так в общих чертах обстояло дело, когда сообщник принес Карпинскому его долю заработанного. Доля была уложена в неимоверно тяжелый старый портфель могучих размеров и состояла из двух толстенных стопок стодолларовых купюр, двадцати килограммов золотых монет в виде увесистых колбасок и небольшой коробочки с весело поблескивающими алмазами. Общая стоимость содержимого портфеля тянула на двадцать два миллиарда злотых тогдашними деньгами.

От Карпинского сообщник направился прямиком в аэропорт и уже через два часа летел в Амстердам. Карпинский еще задумчиво сидел над портфелем, ломая голову, где бы его спрятать, когда в дверь кабинета заглянула вернувшаяся с работы дочь Эльжбета.

– Папуля, Клепа явился, - шепотом предостерегла она отца.
– Пришел следом за мной. Если что надо спрятать - давай по-быстрому, я его задержу в гостиной.

У Карпинского от ужаса по спине поползли мурашки. Клепа, тот самый шурин, от которого следовало прятать все мало-мальски ценное! Разумеется, Клепой его прозвали в доме Карпинского, при крещении он получил нормальное имя Зигмунт. Надо же было явиться этому клептоману именно теперь, когда в доме появился портфель с сокровищами! Прямо проклятие какое-то.

Услышав страшное сообщение, Карпинский совсем пал духом и даже не встал со своего места, лишь глубже затолкал под стол портфель и поставил на него ноги. Хорошо сообщнику - перевел денежки в надежный банк и сам теперь летит в нормальную страну, а как быть ему со своими капиталами?

В кабинет вошла Кристина, будущая жена, и плотно прикрыла за собой дверь.

– Просто ума не приложу, что делать, - пожаловалась она.
– Мы с тобой разъезжаемся, а одной Эльжбете с Клепой не совладать. Есть какая идея?

В оцепеневшем мозгу Карпинского что-то сдвинулось. И в самом деле, Кристина, работавшая в издательстве, наутро должна была лететь в Краков на книжную ярмарку, а он отправлялся в Ольштын за новой телефонной установкой для банка, в котором работал. Не скажешь ведь главе фирмы, что не можешь ехать из-за шурина. Эльжбета не должна пропускать лекции, она на ответственном втором курсе политехнического. Холера! Есть, правда, еще приходящая домработница, так она на ночь возвращается в семью, к мужу и детям. Как все фатально складывается! Надо же было сообщнику принести портфель именно сегодня! Надо же было этому распроклятому шурину заявиться именно сегодня! А теперь следует что-то предпринимать, и немедленно!

– Давай скажем ему, что все уезжаем и запираем квартиру, - выдвинул предложение Карпинский.

Сердито пожав плечами, Кристина покачала головой.

– Ты что, Клепу не знаешь? Обрадуется, как свинья дождю. Головой ручаюсь у него давно имеются запасные ключи.

– Тогда забрать с собой все ценное... Кристина сделала неудачную попытку саркастически рассмеяться.

– И мое манто тоже? Теперь, в мае? Все видеокассеты, самые ценные книги, пишущую машинку? Твою геологическую коллекцию? Бижутерию еще туда-сюда, хотя не хотелось бы таскаться с ней по командировкам.

Карпинский внутренне поднапрягся и выдал идею:

– Попроси Витовскую задержаться завтра подольше, до моего возвращения, а я постараюсь в Ольштыне все провернуть поскорее. К вечеру обернусь. А пока меня не будет, они на пару с Эльжбетой присмотрят за Клепой.

– Эльжбете надо быть на лекциях.

– Пропустит один день, что ж делать.

– Ну ладно, - неохотно согласилась Кристина.
– Тогда пусть и мои, и Эльжбетины драгоценности Витовская заберет сегодня домой. Господи, ну за что нам такая мука! Неужели ты не в состоянии раз и навсегда выгнать этого паршивца?

Карпинский вдруг ощутил в себе небывалую дотоле решимость выставить из квартиры настырного шурина. Хотя бы с помощью полиции. Минутку, как же полиция, когда у него под ногами такие ценности, добытые преступным путем? Столько денег, что хватит им всем до конца дней, не надо думать ни о манто, ни о видеокассетах, вообще ни о чем. Надо лишь решить, как сберечь богатство.

Кристина отправилась стеречь имущество и не спускать глаз с жулика, а ее будущий муж, не снимая ног с драгоценного портфеля, отчаянно искал выход. Забрать портфель с собой? Придется по причине тяжести оставлять его в машине. А если украдут машину? По приезде в Ольштын сдать в банковский сейф? Возникнут ненужные подозрения.

И вот наконец в голову пришла счастливая мысль: спасение можно найти лишь у старого испытанного друга. Карпинский схватил телефонную трубку.

– Это я, - сказал он, услышав голос Хлюпа.

– Рад вас слышать, пан директор!
– радостно отозвался тот.

Это означало, что пани Богуслава дома и бдит, как всегда.

У Карпинского не было ни сил, ни времени разыгрывать конспиратора.

– Сева, слушай, тут у меня дома есть одна вещь, которую никак не оставишь, потому что заявился шурин, а я уезжаю. Не подержишь ее у себя до тех пор, пока он не выкатится?

– Да, - не раздумывая, ответил верный Друг.

– Тогда я подвезу ее куда-нибудь поближе к твоему дому. Страшно тяжелая, холера! Сможешь сейчас ненадолго выйти?

– Да.

– Минут через пятнадцать, хорошо? Я подъеду со стороны улицы Статковского.

– Никак невозможно, пан директор.

– Что невозможно? Через пятнадцать минут или со стороны Статковского?

– Нет.

– Через пятнадцать минут...

– Да.

– Значит, со стороны Статковского не можешь?

– Увы, не могу, пан директор.

– А где можешь?

Поскольку в распоряжении Хлюпа имелись лишь краткие "да" или "нет" и ничего не говорящие "пан директор", определить место встречи оказалось затруднительно. Он сделал осторожную попытку внести некоторое разнообразие в свою лексику.

– И это будет конец, пан Яцек!
– с отчаянной решимостью произнес Хлюп.

Карпинский напрягся. Где может быть конец? Конец чего? Со стороны улицы Статковского было бы всего ближе, но по каким-то соображениям Севу это не устраивает. Он хочет подальше. А что там подальше? И почему "конец"?