Чтение онлайн

Младшие классы были настолько тяжелыми, что мама вместе с учительницей решили оставить меня на второй год — пройти их снова, с новым классом. Пусть и там я была несчастна, но подружилась с двумя девочками, Клэр и Лиззи, и благодаря ним школа стала хоть немного терпимой.

Когда в выпускном году настало время выбирать среднюю школу, я поняла, насколько мы с девочками разные.

Клэр и Лиззи шли в Томмен — роскошную, элитную частную школу с огромным финансированием и лучшими условиями, которые позволяли богатые родители.

А меня записали в местную, переполненную, государственную школу в центре города.

Я до сих пор помню ужас разлуки с подругами.

Мне так хотелось сбежать от своих мучителей, что я умоляла маму отправить меня в Беару, жить у ее сестры, тети Элис, чтобы я могла там доучиться.

Никакими словами нельзя описать боль, которую я почувствовала, когда отец категорически запретил мне переехать к тете.

Мама любила меня, но была слишком уставшей и сломленной, чтобы спорить, когда отец настоял на Баллилагинской муниципальной школе.

После этого все стало хуже.

Гораздо хуже.

Злее.

Жестче.

И намного более физически.

Первый месяц первого года за мной гонялись группы мальчишек, требуя того, чего я давать не собиралась.

После этого меня прозвали «фригиткой», потому что я не хотела целоваться с теми самыми мальчиками, которые годами превращали мою жизнь в ад.

Злые девчонки называли меня трансом, намекая, будто причина моей фригитности — то, что под юбкой у меня «мальчишеские причиндалы».

И какими бы жестокими ни были мальчики, девочки были куда изобретательнее.

И намного хуже.

Они распространяли гадкие слухи, будто я анорексичка и каждый день после обеда бегаю блевать в туалет.

Я не была анорексичкой и не болела булимией.

Я была просто в ужасе, и еда в школе не лезла в горло. А когда меня действительно тошнило — а это происходило часто — это был прямой результат чудовищного уровня стресса. К тому же я была маленькая, худощавая, недоразвитая — что только усиливало их убеждение.

Когда мне исполнилось пятнадцать и месячные все еще не начинались, мама записала меня к врачу. После анализов и осмотров он уверил нас, что я здорова, и что позднее развитие — вполне нормальное явление.

С тех пор прошел почти год, и кроме одного нерегулярного цикла летом, длившегося меньше половины дня, настоящих месячных так и не было.

Честно говоря, я уже смирилась: мое тело не собиралось работать как у «нормальной девочки».

Доктор также посоветовал маме пересмотреть мою школьную ситуацию, предположив, что стресс может быть причиной задержки.

Но после бурного спора меня все равно отправили обратно в школу — туда, где меня продолжали мучать.

Их жестокость варьировалась от оскорблений и слухов до приклеивания мне на спину прокладок — и до откровенных нападений.

Однажды на уроке труда несколько девочек, сидевших сзади, отрезали мне кухонными ножницами прядь хвоста и размахивали ею, как трофеем.

Все смеялись, и, думаю, в тот момент я ненавидела смеющихся больше, чем тех, кто это сделал.

В другой раз на физкультуре те же девочки сфотографировали меня в нижнем белье на телефон и разослали по всему городу. Директор быстро вмешался и отстранил владелицу телефона, но не раньше, чем фото увидела половина школы и хорошенько надо мной посмеялась.

Я помню, как плакала тогда — не перед ними, конечно, — а в туалете. Закрывшись в кабинке, я всерьез думала покончить со всем этим. Принять горсть таблеток — и чтобы все, наконец, закончилось.

Жизнь была сплошным разочарованием, и тогда я больше не хотела в ней участвовать.

Я не сделала этого только потому, что была слишком трусливой.

Я боялась, что все пройдет неудачно — и мне придется жить дальше.

Я была в полном дерьме.

Брат Джоуи говорил, что они травят меня, потому что я красивая, и называл моих мучительниц завистливыми сучками. Он уверял, что я красавица, и велел гордиться этим.

Сказать легче, чем сделать — да и в свое «красивое» мне верилось плохо.

Многие из этих девчонок травили меня еще с детского сада.

Сомневаюсь, что дело было во внешности тогда.

Я просто была… неприятной им.

И сколько бы Джоуи ни старался меня защитить, он не понимал, какой была моя школьная жизнь.

Он был полной моей противоположностью.

Где я была маленькой — он был высоким. У меня были синие глаза — у него зеленые. Я — темная, он — светлый. Его кожа всегда золотистая, загорелая — я бледная. Он громкий и общительный, я — тихая и замкнутая.

Но главное отличие: Джоуи обожала вся БМШ, — государственная школа, где мы оба учились.

Конечно, попадание в молодежную сборную Корка по херлингу только укрепило его популярность, но даже без спорта он был классным.

И как классный парень, он пытался защищать меня от всех, но одному это было не под силу.

У нас с ним был старший брат, Даррен, и три младших — Тайг, Олли и Шон. Но с Дарреном мы не разговаривали с тех пор, как он ушел из дома пять лет назад после очередной грандиозной ссоры с отцом. Тайг и Олли учились еще в начальной, а Шону было всего три — из них защитники были так себе.

В такие дни я особенно скучала по старшему брату.

Даррену было двадцать три — он был на семь лет старше меня. Большой и бесстрашный, он был идеальным старшим братом для любой девчонки.

С детства я боготворила землю, по которой он ходил; бегала за ним и его друзьями, таскалась повсюду. Он всегда меня защищал, брал вину на себя, когда я делала что-то не так.

Это было нелегко для него, и, будучи намного младше, я тогда не понимала всей глубины его борьбы. Мама и папа встречались всего пару месяцев, когда она забеременела Дарреном в пятнадцать лет.

Клейменный как «внебрачный ублюдок» — ведь он родился вне брака в католической Ирландии 1980-х, — мой брат с самого начала жил тяжелой жизнью. А после его одиннадцати все стало еще хуже.

Как и Джоуи, Даррен был феноменальным харлером, и, как и меня, отец его ненавидел. Он всегда находил, к чему придраться: к его волосам или почерку, к игре на поле или к выбору партнера.

Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.

Он обвинял ориентацию моего брата в каком-то давнем инциденте, и никакие слова не могли донести до него, что ориентация — не выбор.