Чтение онлайн

Даррен родился геем, так же как Джоуи родился гетеро, а я — пустой.

Он был тем, кто он есть, и сердце разрывалось от того, что его не принимали в собственном доме.

Жить с гомофобным отцом было для моего брата пыткой.

Я ненавидела отца за это — сильнее, чем за все остальные ужасные вещи, которые он творил годами.

Нет ничего отвратительнее, чем нетерпимость и открытая дискриминация собственного ребенка.

Когда Даррен взял паузу в херлинге, чтобы сосредоточиться на выпускных экзаменах, отец взбесился. Месяцы жарких споров и физических стычек закончились грандиозным скандалом: Даррен собрал вещи, хлопнул дверью — и больше не вернулся.

С тех пор прошло пять лет, и, кроме ежегодной рождественской открытки по почте, никто из нас не слышал от него ни слова.

У нас даже не было его номера или адреса.

Он будто исчез.

После этого все давление, которое отец оказывал на Даррена, легло на младших мальчиков — тех, кого он считал «нормальными сыновьями».

Если отец был не в пабе или у букмекеров, он таскал мальчиков по тренировкам и матчам.

Все его внимание — только им.

Я ему была бесполезна: девчонка, да еще и никчемная.

Я не была хороша в спорте, не блистала в учебе или кружках.

В глазах отца я была просто лишним ртом до восемнадцати.

И это не то, что я придумала. Он повторял мне это бесчисленное количество раз.

После пятого или шестого раза я стала невосприимчива к этим словам.

Ему было все равно на меня — а мне было все равно на его абсурдные ожидания. Я никогда не стану мальчиком, и не было смысла пытаться угодить человеку, чей мозг застрял в пятидесятых.

Я устала выпрашивать любовь у человека, который, по его же словам, никогда не хотел меня.

Но за Джоуи я переживала. За то давление, которое отец давил на него, — из-за чего я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он приходил мне на помощь.

Он был в выпускном классе средней школы: ГАА, частичная работа на заправке, экзамены, девушка Ифа…

Я знала: когда больно мне — больно и ему. Я не хотела быть грузом на его шее, человеком, которого постоянно нужно спасать. Но так было столько лет, сколько я себя помнила.

Честно говоря, я больше не могла смотреть на разочарование в глазах брата в той школе. Проходить мимо него в коридоре, зная, что, взглянув на меня, он оседает взглядом.

Нужно отдать должное: учителя в БМШ пытались защитить меня от стаи. Куратор, миссис Фэлви, даже организовала раз в две недели встречи со школьным психологом во втором году обучения, пока финансирование не урезали.

Мама из последних сил наскребла деньги на частного психолога, но при €80 за сеанс, и учитывая, что я должна была фильтровать слова по маминой просьбе, я сходила к ней всего пять раз — и солгала маме, что мне стало лучше.

Лучше не стало.

Мне никогда не становилось лучше.

Просто я не могла больше смотреть, как мама мучается.

Я ненавидела быть финансовой обузой, поэтому проглатывала боль, натягивала улыбку и каждый день шагала в ад.

Но травля не прекращалась.

Ничего не прекращалось.

Пока однажды все не остановилось.

Неделю до рождественских каникул — всего через три недели после похожего инцидента — я вернулась домой в слезах, с разорванным школьным джемпером и скомканными салфетками в носу, чтобы остановить кровь после избиения девчонками из пятого класса, которые яростно заявили, будто я «подкатывала» к чьему-то парню.

Это была наглая ложь: я даже не видела того мальчика. Просто еще один жалкий повод избить меня.

В тот день я перестала.

Я перестала лгать.

Перестала притворяться.

Просто перестала.

И это был предел не только для меня — но и для Джоуи. Он вошел в дом за мной, имея недельное отстранение за то, что избил до полусмерти брата моей главной мучительницы, Сиары Мэлони.

Мама только взглянула на меня — и забрала меня из школы.

Наперекор отцу, который считал, что «мне надо закалиться», мама взяла кредит в местном кредитном союзе, чтобы оплатить поступление в Томмен — частную школу в пятнадцати милях к северу от Баллилагина.

Я переживала за маму, но знала: еще один день в той школе — и я бы не вышла оттуда живой.

Я достигла предела.

Передо мной поманили надеждой на лучшую жизнь — и я вцепилась в нее обеими руками.

И хоть я боялась реакции ребят из нашего района, знала: хуже, чем то, через что я прошла, не будет.

И потом, Клэр Биггс и Лиззи Янг — мои подруги из начальной школы — должны были быть в моем классе в Томмене. Директор, мистер Туми, заверил нас в этом, когда мама и я встречались с ним в каникулы для оформления документов.

Мама и Джоуи поддерживали меня без устали. Мама брала дополнительные смены уборщицей в больнице, чтобы купить мне форму и учебники — включая блейзер.

До Томмена я видела блейзеры только на мужчинах в церкви по воскресеньям, а не на подростках — и вот теперь он стал частью моей школьной формы.

Переход в середине важного экзаменационного года вызвал огромную трещину в семье. Отец бесился: тратить тысячи евро на образование, которое бесплатно в школе возле дома?

Когда я попыталась объяснить, что мне в школе намного тяжелее, чем его «звезде ГАА», он пресек меня на корню, не желая слушать, и ясно дал понять, что не поддерживает мое посещение «высокомерной школы для привилегированных богачей».

Я прекрасно помнила его слова: «Слезь со своего высокого коня», «Не для таких школ ты росла», и любимое: «Ты никогда не впишешься к тем ублюдкам».

Хотелось заорать: «Ты даже не заплатишь за это!», ведь отец не работал с тех пор, как мне было семь, и мама одна содержала семью. Но я слишком дорожила своими конечностями.

Отец не понимал — но и не удивительно: вряд ли его когда-нибудь травили. Если и происходила травля — то он был ее источником.

Бог знает, как он унижал маму.

Из-за его ярости я провела почти все зимние каникулы в своей комнате, лишь бы не попадаться ему на глаза.

Будучи единственной девочкой среди пяти братьев, я имела свою комнату. У Джоуи тоже была своя — просторная, потому что раньше он делил ее с Дарреном. Тайг и Олли делили другую, побольше. Шон жил с родителями в самой большой спальне.

Моя же — маленькая «коробочка» с видом на улицу, места — едва развернуться. Но я ценила то, что у меня была собственная дверь — с замком.

В отличие от четырех довольно просторных комнат наверху, весь наш дом был крошечным: гостиная, кухня и один туалет на всю семью. Таунхаус, на окраине самой большой муниципальной застройки — Элк-Террас.