Чтение онлайн

Гарантией внутреннего спокойствия на объекте является некий препарат - дальний родственник аминозина, упоминание которого у людей мало-мальски сведущих, сразу ассоциируется с психиатрической клиникой. Новейший нейролептик не имел официального названия, вносимого в медицинские справочники -только аббревиатуру и номер разработки. Это не лекарство. На жаргоне разработчиков и специалистов его называли прививкой покорности. Препарат BET1311 вызывал апатию, не позволял мыслям себя додумывать и сцепляться в последовательность, подавлял воспоминания, но не затрагивал жизненно важных рефлексов и навыков. Человек превращался в биологическую куклу, с которой, в принципе, можно было делать всё что угодно.

BET1311 обладал финальным свойством, которое, в зависимости от обстоятельств, можно считать или достоинством, или недостатком. Единожды введённый, препарат убивал человека, если в дальнейшем не следовало подтверждение пролонгации. Это не вопрос привыкания: ключом к пролонгации был другой препарат, который можно было добавлять в пищу, растворять в воде, или давать в виде таблеток. Антидот разрабатывался, но так и не был создан.

Считалось, что решение о применении BET1311 было принято на самом высоком уровне. Необходимость в подобном препарате возникла до всеобщей катастрофы во время сбора сырьевого контингента для производства вакцины. Обычные нейролептики имели много побочных эффектов, действовали на здоровых людей не однотипно и требовалось огромное их количество, чтобы покрыть масштаб происходящего. Тут-то и выручил BET1311. Фатальность его применения на тот момент не имела никакого значения, а его использование началось в срочно-явочном порядке без вникновения в детали и какого-то особого решения, которое, тем не менее, в последствие как бы кто-то и как-то подтвердил.

Все люди, которых Николай освободил перед взрывом Установки, умерли. И неизвестно, что лучше - быстрая смерть в мясорубке, или смертельная ломка, выжимающая из человека сок жизни, как грязную воду из половой тряпки.

Обычно бесов привозили партиями к транспортному въезду и доставляли сразу к корпусу, Никиту, как одиночный экземпляр, приняли через центральный вход, который прежде играл роль бюро пропусков для посетителей. Вид парка, по которому вёл Никиту конвоир, будил близкие воспоминания о другом парке, о Лаборатории, о Николае. От этого контраста происходящее выглядело ужасным и непоправимым, даже если впереди были бы райские кущи.

На этаже Никиту приняли двое охранников крестов и санитар бес из зондеркоманды, как её здесь называли по аналогии с известными историческими образцами: свои обслуживают своих. По правилам новенького следовало остричь наголо и отправить в душ, но стрижку пришлось отложить до поступления новой партии: из-за одного человека парикмахер не пойдёт. В душевой Никита вместо своей одежды получил длинную рубаху без рукавов и негнущиеся пластиковые тапочки. Раздеваться и мыться пришлось под сальным взглядом санитара.

После гигиенической и визуальной обработки санитар завёл новенького в квадратную комнату без окон, со скамейкой у стенки и запер. В голове у Никиты вертелось: "Что делать? Что делать?". А что делать, когда уже ничего не сделаешь?

Сидение взаперти показалось долгим. Наконец санитар вернулся и отвёл новенького на обед. В большой столовой самообслуживание. Выбор блюд из сублимированных продуктов скромный, на вкус - сносно. На раздаче женщины и один парень - все из зондеркоманды. За столиками остриженные наголо люди с мёртвыми глазами и от того, кажется, похожие друг на друга. Их вид подавлял, и Никита расхотел расспрашивать о чём-либо санитара.

Зондеркомандовцев через Укол не пропускали. Отбор готовых на компромисс бесов начинался ещё в накопительных лагерях. Там уколы делали только буйным, что неизбежно, а заодно и назидательно для остальных. С теми, кто проявлял лучшую из возможных в таких обстоятельствах заинтересованность, а это заинтересованность в себе, в дальнейшем беседовали психологи и, как правило, отсеивали две трети кандидатов в добровольные помощники власти: выбирали людей не дёрганных, с устойчивой психикой и образованием. Так формировались зондеркоманды для различных целей.

Устойчивость психики, состояние неустойчивое. В больничном концлагере, куда со всей своей дури угодил Никита, внешне всё выглядело пристойно. Казалось, зондеркомандовцем не на что жаловаться - спокойная работа, сытая жизнь, особенно если при кухне. Но через три месяца одна из поварих повесится, остальные - откажутся работать, обрекая себя на Укол, лишь бы не видеть больше мёртвых глаз наяву вокруг и в своих ночных кошмарах.

На смену кухонным зондеркомандовцам придут вольнонаёмные гражданки. Расцветёт воровство продуктов, посуда станет грязной, а еда - скверной: нелюди и так сожрут! Всё равно им помирать. Сердобольные и впечатлительные натуры задержаться тут не смогут, а от тех, кто останется, будет впечатление, что в мире выжили только человеческие отбросы. Вероятно, у них с устойчивостью психики всё в порядке.

Ответственная за Укол и клеймение, пожилая женщина появилась ближе к вечеру. Она сфотографировала Никиту в фотокабинке, взяла у него отпечатки пальцев, измерила рост, взвесила, занесла данные в компьютер. И всё молча. Потом усадила за ширму с продолговатой дырой вроде тех, которые бывают между кабинками в общественных мужских туалетах: проделывают их ненасытные любители анонимного секса. Женщина показала, чтобы Никита протянул туда левую руку. Сразу за дырой его рука попала в какие-то фиксаторы: их не было видно из-за ширмы. Остальное произошло быстро. Выше запястья вдоль лучевой кости, после протирки дезинфицирующей жидкостью, в руку словно впились с десяток злобных голодных комаров. Никита непроизвольно дёрнулся, но руку высвободить не смог. Только после ещё одной протирки, которая оказалась фиолетовой краской, Никита получил свою руку обратно. Женщина забинтовала раскрашенное место.

Настало время главного действия. Захаровна, так здесь звали женщину, хотя это производное от фамилии Захарова, а не отчество, нажала под столешницей кнопку вызова. В кабинет вошли охранник и санитар. Захаровна кивнула им: пора! Достала из сейфа ампулу, зарядила шприц-пистолет и положила его на стол. Интуиция, подкреплённая обстановкой, подсказывала Никите, что не его здоровья ради эти приготовления. Охранник с дубинкой выглядел убедительно, а санитар знал своё дело. Сопротивление бесполезно. Всё равно вколют! Санитар взял со стола шприц-пистолет. Никита смирился и закрыл глаза.

Всякий раз в момент укола Захаровна остро ненавидела этот кабинет, себя в нём и весь мир в себе. В прочее время просто ненавидела то, чем занимается. Мало того, что вопреки здравому смыслу она, пенсионерка, выжила, когда умирали молодые, сильные и здоровые, так теперь сама убивает, чтобы кто-то, неведомый ей, мог выжить и выздороветь. Можно отказаться, не участвовать, уйти с этой работы. Но тогда Захаровна осталась бы одна, совсем одна, бесполезная даже для себя.

На ужин Никита пришёл сам без санитара, который явно по другую сторону баррикады, хотя выказывает ему сальное расположение как бы невольными прикосновениями к руке, норовит приобнять за плечи, а после укола, показав спальное место в комнате на двадцать человек, усадил его на кровать, сам присел на корточки напротив и сочувственно смотрел. Никита закрыл глаза, чтобы спрятаться от его взгляда.

Люди вокруг молчаливы и в основном безразличны друг к другу: только про некоторых можно сказать, что они в паре, потому что, хотя бы как-то реагируют на взаимное присутствие рядом: пожатием плеч, кивком головы, ожиданием спутника, если тот замешкается.

Никита увидел и то, что прошло мимо его внимания сразу: был сильно занят своими ощущениями. У всех на левой руке фиолетовые номера! Вот тебе бабушка и Юрьев день! ИНН накожный, блин! Может число хотя бы счастливое - горько усмехнулся Никита, взглянув на свою повязку.