Чтение онлайн

Он перечисляет дары, а рядом с ним становится секретарь, который также тщательно отмечает имена и дары, как послов, так и каждого по порядку из приносящих».

«Когда мы изложили цели нашего посольства, то те, кто стоял рядом с нашими людьми, позади нас, подсказывали:

— Поминки! — напоминая, чтобы мы поднесли дары.

Но наши отвечали, что у нас нет такого обычая. В свое время было принято на такие подарки отвечать подарками, втрое большими; поэтому и дарили, и взамен получали много. Потом все переменилось».

Обоюдные подарки были, действительно, непростой дипломатической проблемой. Во все времена ее старались разрешать без обид. Барон знал, что утверждение Герберштейна о том, что «потом все переменилось», было, мягко говоря, ошибочным, и, хотя австрийские земли в пору начала Реформации были небогаты, но и не так бедны, чтобы посылать послов к русским с пустыми руками. Через полтора столетия после визита австрийцев, в самом конце XVIIвека, Рейтенфельсписал:

«Когда послы отправляются во дворец для изложения пред царем своих поручений, до ворот дворца им предшествует многочисленный отряд всадников, великолепно убранных, несколько рот пехоты, а также и большие пушки, везомые в несколько длинных рядов. Впереди пешком несут подарки царю, каждый подарок особо. Впоследствии их по приказанию царя точно оценивают серебряных дел мастера и купцы, дабы царь мог через это равномернее отдарить стоящими столько же. При этом некоторые из более почетных членов посольства обыкновенно также выставляют свои собственные незначительные дары царю с целью получить таким тайным путем наживы более ценные. Русские заметили это, и в бытность нашу возвратили некоторым из состоявших при посольстве их подарки с изрядною некою придачею».

Барон вернулся к книге Герберштейна:

«После окончания приветствий государь говорит послу:

— Садись, — давая ему время перевести дух.

После этого он подзывает толмача и говорит ему негромко, чтобы тот передал послу, что-де можно высказать то, что должно быть сказано публично, а остальное отложить до другого времени. Толмач сообщает мне это так же негромко.

Тогда посол встает и говорит о своем деле стоя. Толмач переводит не более чем после каждых двух-трех слов.

Тут я передал верительную грамоту».

Через сто двадцать лет после Герберштейна приехал в Москву Адам Олеарий.И что изменилось? Ничего.

Вот что написал Олеарий о том, как принимали при царе Михаиле Федоровиче в Кремле голштинцев в 1634 году:

«18-го августа пришли приставы и сообщили, что его царское величество завтра желает дать господам послам публичную аудиенцию, и по сему случаю нам надлежит быть в готовности. Они же, от имени государственного канцлера, пожелали иметь список княжеских подарков, имеющих быть поднесенными. Список и был им передан. После обеда пришел младший пристав, чтобы вновь нас известить, что завтра мы будем допущены к руке его царского величества.

Так как в предыдущий день мы слышали бесчисленное количество выстрелов из орудий и видели из нашего помещения много орудий на некоем поле, но не знали, что все это обозначало, то пристав разъяснил нам:

— Его царское величество велел испробовать несколько новых орудий и сам глядел на эту пробу из окна.

Другие, однако, думали, что сделано это было с тою целью, чтобы шведские послы поняли, что не все орудия — как это рассказывалось — остались под Смоленском, но что их еще имеется очень много.

Рано утром 19-го августа приставы явились вновь, чтобы узнать, собираемся ли мы в путь, и когда они увидали, что мы вполне готовы, то поспешно поскакали опять к Кремлю. Вслед за тем доставлены были великокняжеские белые лошади для поезда. В 9 часов приставы вернулись в обыкновенных своих одеждах, велев нести за собою новые кафтаны и высокие шапки, взятые ими из великокняжеского гардероба: приставы надели их в передней у послов, где они в нашем присутствии разубрались наилучшим образом. После этого мы в плащах, но без шпаг, ибо таков у них обычай, что никто со шпагою не смеет явиться перед его царским величеством, сели на коней и отправились к Кремлю в таком порядке:

Спереди 36 стрельцов.

Наш маршал.

Три низших гоф-юнкера.

Другие три гоф-юнкера.

Комиссар, секретарь и медик в одной шеренге».

«Далее следовали княжеские подарки, один за другим: их вели и несли русские. Подарки были следующие:

1. Вороной жеребец, покрытый красивою попоною.

2. Серый в яблоках мерин.

3. Еще гнедая лошадь.

4. Конская сбруя, прекрасно выработанная из серебра, осыпанная бирюзою, рубинами и другими камнями; ее несли двое русских.

5. Крест длиною почти с четверть локтя из хризолитов, оправленных в золото; его несли на блюде.

6. Дорогая химическая аптечка; ее ящик был из черного дерева, окованного золотом; баночки также из золота, обсаженного драгоценными камнями; ее несли двое русских.

7. Хрустальная кружечка, обитая золотом и осыпанная рубинами.

8. Большое зеркало, длиною в пять четвертей и шириною в локоть, в раме из черного дерева, покрытого толстыми литыми из серебра листьями и рисунками; его несли двое русских.

9. Искусственная горка с боевыми часами, с изображением при них истории блудного сына в подвижных картинах.

10. Серебряный позолоченный посох со зрительной) трубою в нем.

11. Большие часы, вделанные в черное дерево, обитое серебром».

В русских бумагах, которые секретари тоже сумели раздобыть для Барона, значилось: «Посох был серебряный, а в нем — часы солнечные и трубка зрительная, во что вдаль смотрят».

Олеарий продолжал:

«За этими подарками шли два камер-юнкера, которые в вытянутых руках держали верительные грамоты: одну к великому князю и одну к патриарху, отцу его царского величества, Филарету Никитичу: хотя этот последний, пока мы были в дороге, и скончался, тем не менее, сочтено было за благо передать это послание великому князю.

Далее ехали оба господина посла между приставами, перед которыми ехали два толмача.

Рядом с послами шли четыре лакея, а за ними прислуживающие отроки или пажи».