Чтение онлайн

Услышав это, я вдруг почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Мне и в голову не приходило, что на меня будет возложена такая ответственность, тем более что мне пока не доводилось летать на реактивном самолете. Стефану будет, во всяком случае, куда легче! Потом я услышал, что вновь назначенных командиров вызывают в штаб, и почти обрадовался тому, что смогу вовремя возразить и, может быть, мою просьбу удовлетворят.

Меня догнал Стефан, тоже взволнованный и немного испуганный. [69]

–  Чувствую, что не способен командовать подразделением, - признался он.
– Да какой у меня опыт, чтобы стать командиром? Как ты думаешь, есть ли смысл спорить?

–  Тебе - нет. Ты летал на реактивном самолете, и потому тебе труднее будет отговориться. А мне легче. Надеюсь…

–  Черт побери, и кто это придумал такое?
– махнул рукой Стефан, и мы оба вошли в кабинет, где нас ждали генерал и майор Величков.

–  Ну, товарищи, поздравляю!
– широко улыбаясь, генерал Захариев направился к нам.
– Вот вас трое, и мы возлагаем на вас надежду.

Благосклонность командующего меня ободрила, и я решил сразу же начать:

–  Товарищ генерал, я все понимаю, только дело в том, что я вовсе не чувствую себя подготовленным к решению этой ответственной задачи. Прошу меня освободить.

–  Наверное, и ваш товарищ попросит, чтобы мы его освободили?
– все так же тепло продолжал генерал.

–  Так точно, - вытянулся Стефан.
– И я тоже прошу.

–  Значит, вы оба договорились создать оппозицию командованию? Это нехорошо, совсем нехорошо, - повернулся он ко мне.
– Разве вы забыли, как приезжали ко мне в Софию в общем-то с теми же вопросами, которые сейчас мы уже начали решать? Получается, что вы отказываетесь от своих же слов! Да, тогда вы проявили себя более нетерпеливыми, чем я. Требовали немедленно убрать всех старых офицеров. В тот раз я вам возразил, сказал, что это преждевременно, а сейчас, когда мы, по существу, решаем именно этот вопрос, вы увиливаете от ответственности. Так что же, неужели мы должны отдать царским офицерам на откуп полки реактивной авиации? В самом деле, вас не поймешь.

–  Виноват, товарищ генерал, - покраснев, поспешил извиниться я.

Я был ошеломлен тем, что командующий не только меня не забыл, но и помнил, по какому поводу я встречался с ним. Сейчас он счел возможным возвратить мне «долг». Я искренне раскаивался в своем неблагоразумии и, чтобы загладить вину, пробормотал: [70]

–  Мы справимся. И в самом деле, не так страшен черт, как его малюют.

–  Я знал, что наш разговор закончится именно так. А сейчас я вам признаюсь: ваше отношение к делу мне нравится. Не люблю людей, которые безрассудно берутся за все. От безрассудства до авантюры - один шаг, а человек должен думать своей головой, если не хочет ее потерять. Верю, что сделанный нами выбор вереи. Займитесь, товарищи, работой, звоните мне, если понадобится. Меньше будем спать, зато создадим боеспособную авиацию и станем достойными защитниками болгарского неба.

Командующий уехал, а мы, трое командиров, в тот же день занялись подготовкой программы обучения. Внешне мы делали вид, будто абсолютно спокойны, будто нам ясно, с чего начинать и как надо браться за новую работу, но сами остро переживали свою неподготовленность. А пока суд да дело, «летали» на реактивных самолетах в учебных классах. Мы стояли на пороге чего-то нового, неожиданно представшего перед летчиками. И нужно было как можно скорее подготовить себя, чтобы овладеть новой техникой.

2

В бурный водоворот жизни, шлифовавший и сглаживавший характеры летчиков так же, как вода шлифует камни, как-то очень быстро вошел подполковник Елдышев. Он прибыл к нам вместе с другими советскими офицерами. Явно поспешив с оценкой этого человека, мы решили, что в нем нет ничего необычного, что он такой же, как все другие советские летчики. А получилось совсем не так. С первой же недели Елдышев выделялся среди своих коллег широтой профессиональных знаний и общей культурой, а также сдержанностью и смелостью. Он как-то естественно и непринужденно сблизился с нами, щедро отдавал себя людям. Все мы стремились бывать как можно чаще в его компании, слушать его рассказы и дружить с ним. Лишь к одному мы никак не могли привыкнуть: обращаться к нему со словами «товарищ Елдышев». Это звучало слишком официально. Хотелось найти что-то более теплое, соответствующее [71] русским традициям, и нам с трудом удалось приучить себя звать его Иваном Алексеевичем.

В Елдышеве необыкновенно сочетались поэт, летчик, командир и инструктор. Всегда аккуратный, он приводил в смущение тех, кто иногда пренебрегал своим внешним видом. Его взгляд, всегда согретый теплотой и нежностью, отличался способностью быстро и безошибочно находить наиболее одаренных и восприимчивых. Но больше всего Елдышеву нравились офицеры, подававшие другим личный пример. С простодушным снисхождением относился он к пустословам и хвастунам. Когда же появлялась необходимость преподать урок и тем и другим, он становился неистощимым на эпизоды и анекдоты и с их помощью или награждал достойных, или высмеивал нерадивых.

Закипела лихорадочная работа и в учебных кабинетах, и на аэродроме. Полеты на «яках» доставляли и удовольствие, и огорчения. Взыскательный взгляд Елдышева не упускал даже самой ничтожной оплошности, и именно тогда, когда летчик думал, что будет удостоен похвалы, Елдышев выражал недовольство. Сначала кое-кто хмурился, был готов назвать инструктора педантом, а Елдышев, словно бы угадывая чужие мысли, по-своему наказывал виновника. Он подзывал к себе летчика и приглашал его сесть в свой самолет, хотя уже летал в тот день и порядком устал. И оба снова поднимались в воздух.

А потом, уже на земле, спрашивал:

–  Поняли, в чем ваша ошибка?

Елдышев был неумолим и свою придирчивость объяснял просто и понятно:

–  Эх, ребята, лучше сейчас поработать до седьмого пота, чем завтра, пилотируя реактивный самолет, врезаться в землю.

Многое, о чем мы узнавали от него, казалось и новым, и необычным. Но больше всего и наиболее подробно инструктор говорил об умении вести обзор, представлявшем, с его точки зрения, целую науку. Альфа и омега для летчика - способность в воздухе видеть вблизи и вдали, уметь, подобно локатору, охватывать взором все пространство. Теоретически это ясно понимали все, но на практике это давалось трудно. Не у всех оказались достаточная реакция и способность, как фотоаппарат, [72] запечатлевать в памяти все сразу. И именно поэтому Елдышев оказался незаменимым педагогом. Свою точку зрения по поводу того, что летчик прежде всего должен научиться обозревать землю, он отстаивал твердо и последовательно. Однажды он организовал поход курсантов в театр и во время антракта увидел в фойе большую группу своих учеников. Те наперебой говорили о пьесе и игре артистов. Елдышев прошел мимо них, а они и не подумали его приветствовать. Он был озабочен: они поступили так из гордости или в самом деле его не заметили? Решил проверить, прошел вторично мимо них - тот же результат. А в третий раз он сам подошел к ним и спросил: «Вы что же, меня замечать не хотите?» Сконфуженные курсанты признались, что действительно его не заметили. Тогда Елдышев твердо заявил: «Нужно быть внимательнее. Иначе из вас летчиков не получится». И он рассказал, что в десятках, сотнях случаев в годы Отечественной войны погибали те, кто не овладел искусством вести обзор. Тот, кто первым обнаружит самолет противника, выигрывает, а опоздавший проигрывает.

Горький опыт воспитывает лучше всего. Произошло и на аэродроме в М. несколько эпизодов, убедивших даже тех, кто больше других упорствовал в том, что Елдышев был неправ. Случилось как-то, что одновременно два самолета выруливали на взлетную полосу. Второй из них догнал шедший впереди самолет и винтом едва не разрубил его. Мертвенно бледные, словно их вели на казнь, виновники аварии высунулись из своих кабин. Прибежали и мы с Елдышевым.

–  Эх, ребята! Очень плохо у вас обстоит дело с обзором. Вы обязаны на земле и иголку увидеть, а тут самолет не заметили!

Летчики покраснели, на их лицах проступил холодный пот; они предпочли бы отправиться на гауптвахту, вместо того чтобы выслушивать подобное. Елдышев не сердился, он знал цену своей педагогики и твердо верил в то, что даже самые неподдающиеся могут исправиться. Он не пришел в отчаяние и тогда, когда во время очередной проверки осрамились почти все летчики. На аэродром собирался совершить посадку самолет Як-17, но у него отказали тормоза, и он исчез в кукурузном поле за аэродромом. Однако приземления машины никто не заметил. [73] Руководитель полетов долго искал самолет по радио. Искали его, искали, да так и не смогли найти. И вдруг из кукурузы вышел сам летчик-инструктор капитан Станков. Пилот объяснил, что машину пришлось оставить в двух километрах от аэродрома в районе реки и самому возвращаться пешком. Было и смешно, и неловко: мы снова вынуждены были краснеть.