Чтение онлайн

На Востоке, даже у светлоглазых людей, не бывает очей чисто-серых, чисто-зеленых, синих, голубых. Они всегда с легкой карей примесью. По существу, это те же карие глаза с ясной прозеленью, просинью, с голубизной. Вот такие глаза неопределенно каре-зеленого цвета - у Омара Хайяма. Что при иссиней черноте вьющихся, длинных до плеч, густых волос свидетельствует, по мнению знающих людей, о жгучих страстях, невероятных возможностях.

По ним-то, видно, и заключил цирюльник, что у него пылкая кровь.

На то же, по слову ученых, намекает всякое несоответствие между цветом глаз и волос: темные волосы при светлых глазах или, наоборот, темные глаза при светлых волосах. Соответствие же между ними есть явление обычное и говорит об уравновешенности.

– Не скажешь, где тут можно глотнуть?
– спросил приезжий.
– Давеча пахнуло от тебя, ты близко стоял, - ну, думаю, он должен знать.

– В бане, - с улыбкой ответил Омар. Стоит выпить чашу вина, всякий встречный пьянчуга уже считает тебя своим дружком.
– Ты откуда такой синеглазый?

– Я булгарин, - хмуро сказал человек в бараньей шапке.

– Слыхал о булгарах. Известный народ. Но почему ты один, как сюда попал?

– В наемной охране при хорезмийских купцах. Хочешь выпить? Пойдем.

Пьянчуга и есть.

– Нет. Я уже выпил чашу. Хватит.

– Верно, хватит.
– Нет, видать, не совсем пьянчуга.
– Ты еще молодой.

– Скоро назад?

– Не знаю.

Местный житель, - если, конечно, не считать огнепоклонника-цирюльника, - тот бы сказал: «Бог весть». Человек не имеет права знать и даже - не знать. Им распоряжается аллах. А приезжий говорит: «Не знаю». Слишком смело! Я. Человек. Не знаю. Еще один бунтарь.

Трудно сразу распознать человека. Если, конечно, он с ходу не кинется на тебя с ножом. Этот синеглазый булгарин с виду резок и груб, опасен, а на самом-то деле, похоже, неглуп и даже добродушен.

Так и с другими народами, племенами.

– Чтобы вникнуть в чужую мысль, - говорил шейх Назир, - мало перевести ее с одного языка на другой. Надо знать историю народа, быт и круг представлений. Стараться его понять. Нелегко, но надо понять, если хочешь жить с ним в мире.

«О чем должен думать человек, возвращаясь из бани домой? Не запылить бы только что вымытых ног. Скорей бы дойти, поесть. Прилечь, отдохнуть.

Нет, пожалуй, дело не в вине. Тому, кто не может и не хочет думать, влей хоть бочку - ничто не мелькнет, не блеснет в башке. Наоборот, даже то убогое подобие мыслей, каким он пользуется ежечасно, заглохнет.

Всему виной - мой беспокойный разум. Не будь его - жил бы я себе припеваючи в родном Нишапуре, учил детей бессмысленным молитвам, читал и толковал коран - и получал плату в виде бараньих туш и мешков с зерном.

Совсем ни к чему человеку ум и одаренность. Он лишь навлекает ими на себя всеобщую неприязнь. Как, скажем, трехголовый верблюд, урод. Зайду-ка я в здешнее медресе, поговорю с учеными, - может, найдется Место на случай, когда Абу-Тахир сменит милость на гнев».

Это кто, нелепый, нескладный, мечется у входа в медресе? Ужели дворецкий Юнус? Очень похож. Но зачем он здесь? С ним еще какой-то человек. Тот неподвижен, спокоен. Завидев Омара, дворецкий Юнус юркнул за столп огромного портала.

Омар насторожился: «Нет, не стану я заходить туда, где снует негодный Юнус».

– Здравствуйте, уважаемый товарищ по ремеслу!
– с грустной усмешкой поклонился Омару румяный сдобный человек.

«Товарищ?» Омар с недоумением взглянул на его одежду - яркую, пеструю, какую носят преуспевающие торговцы. Но все же он доволен, что встретился с одним из местных учёных.

– Я счастлив видеть вас, дорогой собрат, - проникновенно и тихо продолжал самаркандец, упитанный, гладкий, точно рабыня для утех.
– Меня зовут Зубейр. Я тоже занимаюсь математикой. Вернее, занимался. Теперь, с вашим приездом, видно, придется бросить ее. Говорят, вы пишете трактат по алгебре?

Он заметно пьян. В уголках губ запеклась какая-то бурая дрянь. Под глазами мешки, но в глазах - внимательность, осторожность и приветливость.

– Пишу, - ответил коротко Омар.

– Но разве в книге Хорезми мы находим не все, что касается алгебры?

– Не все.

– О!
– воскликнул Зубейр, удивленный его смелостью.
– Абу-Камиль?..

– Абу-Камиль, на мой взгляд, превзошел Хорезми. У него более развито алгебраическое исчисление, приведено обширное собрание примеров. Но, к сожалению, они ограничены лишь линейными и квадратными уравнениями.

– Аль-Махани?

– Да. Он включил в круг своих занятий кубические уравнения. Но и Аль-Махани не сумел решить задачу Архимеда о делении данного шара плоскостью на сегменты с данным отношением объемов.

– Ибн Аль-Хайсам?

– Он...

– Аль-Кухи?

– Это...

– Абуль-Джуд?

– Все далеки от полноты.

Потрясенный Зубейр начал трезветь. Втянув голову в плечи, потер виски ладонями и, не отрывая их от висков, как бы выражая этим ужас, уставился снизу вверх на Хайяма:

– Не слишком ли дерзко... я бы сказал - самонадеянно, даже хвастливо, звучит подобное заявление в устах молодого, еще никому не известного ученого? Вы покушаетесь...

– Но ведь наука не может стоять на месте, - смущенно сказал Омар.
– Кто-то должен продолжать начатое другими и открывать новое. А? Известность же мне не нужна. Я хочу знать истину, и только.

Зубейр уронил ладони:

– Истину? (Зачем она тебе, сопляк ты этакий?) Аристотель, Эвклид, Аполлоний…

Омар поскучнел, махнул рукой. О чем и зачем говорить с такими? Ишь, ловкач! Запомнил несколько громких имен и, совершенно не зная, что за ними, пытается пустить пыль в глаза. Не на того напал. Морочь других. Он никогда не зайдет в их медресе. Неужели нет в Самарканде настоящих ученых? Ну, положим, старых истребили, разогнали, - должна же быть пытливая молодежь, где-то здесь живут математики, непохожие на преуспевающих торговцев?

Они, конечно, есть. И он их найдет.

– Прощайте. Некогда. Надо работать.

– Нет, что вы! Зайдемте. Отведайте нашего хлеба.

– Спасибо. В другой раз...

– Хм! От кого тут пахнет вином?
– принюхался Зубейр.

Это было сделано так неожиданно и так неумело, грубо-неуклюже, что Омар чуть не прыснул. Но, сообразив, зачем, с какой целью это сделано, он сразу утратил охоту смеяться.

– От меня, - смиренно ответил Хайям, зеленый от злобы.
– Что поделаешь? От одних пахнет вином, от других...
– он произнес в рифму известное слово. Вот так, собрат, товарищ по ремеслу.