Чтение онлайн

Общаясь с дураком, не оберешься срама,

Поэтому совет ты выслушай Хайяма:

Яд, мудрецом предложенный, прими, -

Из рук же дурака не принимай бальзама.

Бедный Омар Хайям еще не знает, что есть негодяи похуже Зубейра. Но, даст бог, со временем узнает...

– Ну, как?
– взволнованно спросил Юнус, когда Омар удалился, - дворецкий прятался во дворе медресе.

– Как, растак, разэтак!
– накинулся Зубейр.
– Гнус ты несчастный! Почему убежал?
– И сдержавшись: - Плохо наше дело, брат. Умен, проклятый. Эх! Раз уж он выпил, как ты говоришь, у муга чашу вина, значит, этим не брезгует. Затащить бы в келью, упоить - и натравить мухтасиба. Срам! Судья наутро же выгнал бы его на улицу.

– Мы-то сами... не ахти какие трезвые.

– Зато - доносчики. Давно известно: вера доносчику. А нетрезвые... что из того? Выпей ты хоть целый хум вина, хоть захлебнись, в него свалившись, - кому от этого хорошо иль худо? Ты нуль. Омар же Хайям - единица. Вот ты, например: даже сомлел от удовольствия, когда узнал, что выпил с устатку Хайям. И тебе, конечно, и в голову не приходит, что сам - сплошь ошибка, неудача природы. Скажи, чем досадил Омар Хайям ничтожному дворецкому Юнусу? Ничем. Ты просто завидуешь ему. Его уму, его красоте.

– Ну, ну!

– А, ты возмущен? Видишь. Ты, олух, не способен даже понять, отчего недоброжелателен к нему.

– Себя бичуешь!
– прошипел Юнус.
– Разумеешь?

– Разумею, - буркнул Зубейр.
– Омар Хайям, Омар Хайям! Что нам делать с тобою?

Юнус:

– Ума не приложу! Я подкинул жабу в жилье, чтоб напугать, - и только доставил ему удовольствие. Наблюдает, смеется, собачий сын.

– Природовед.

– Надо было кобру подкинуть.

– Он бы заставил ее ловить мышей. Слушай, ты сам - не лучше кобры. Ты носишь еду - можешь его отравить.

– Что ты, господь с тобою! У меня - жена, дети. Я жить хочу.

– Жить? Стой!
– Зубейра затрясло, как в лихорадке. Дурак-то дурак, но не совсем он дурак.
– Пусть пишет свой трактат. Ты ему пока не мешай. Напишет - украдешь и мне отдашь. Я тебе хорошо заплачу.

– Триста... Триста пятьдесят золотых динаров.

– Будут.

Алгебра, алгебра, алгебра!

Альмукабала.

Пиши, любезный. Пиши свой трактат...

Но Омару не хотелось писать. В голове пусто. Он перелистал рукопись и бросил ее. «Перенести вычитаемые члены уравнения в другую его часть, где они становятся прибавляемыми»... «Взаимно уничтожить равные члены в обеих частях уравнения»... «Коэффициент при старшем члене уравнения приводится к единице»... Чепуха! Детский лепет. Пока что ничего примечательного. Все это есть у его предшественников. Но и без них, этих простых задач, трактат будет неполным, поскольку он должен служить повседневным руководством в спорных делах.

Самое сложное - впереди. Он вплотную подступил к третьему разделу трактата. В голове четко обозначилась цель: построение корней нормальных форм уравнений третьей степени.

Но ему не хватало живых примеров, - как человеку, засидевшемуся в наглухо закрытой комнате; не хватает свежего воздуха.

Омар сказал об этом судье.

– Понимаю, - кивнул Абу-Тахир.
– Что ж. Поедешь завтра со мною за город. Побываешь в садах, в полях. Наберешь, - усмехнулся он с горечью, - столько живых примеров, что хватит на десять трактатов.

– Хорошо. И еще: Али Джафар просит нанять ему в помощь двух-трех работников. Ему одному не управиться к зиме с дровами.

Абу-Тахир внимательно пригляделся к нему:

– А мог бы. Ну, ладно. Скажу дворецкому, наймет.

Вернувшись к себе, Омар обнаружил девушку с открытым лицом. Служанке это не возбраняется. Она занималась уборкой. Ясное личико, простое и чем-то родное. Чем-то очень отдаленно напоминающее лицо Ферузэ. Он и внимание обратил на нее потому, что заметил какое-то сходство с Ферузэ. Ах, Ферузэ! Неужели она будет преследовать его всю жизнь? Наверно, Ферузэ в юности была такой же незатейливо-хорошенькой, милой. Была. Он помнит. Но Ферузэ - крупнее, дороднее, а эта - совсем уж крохотна. И рост маленький, и рот, и носик; ручки, ножки - вовсе детские. Только глаза - большие, золотисто-карие, с каким-то особенным разрезом. И взгляд - взрослый, серьезный. Даже какой-то больной. Будто она сейчас закричит. Поэтому трудно понять, сколько ей лет: может, двенадцать, а может, и все восемнадцать.

Все женщины, которых знал Омар, были старше его. Видно, потому он так рано повзрослел.

– Как тебя зовут?

– Рейхан.

...Отбивалась она не слишком упорно. Похоже, он тоже пришелся ей по душе. И вдруг оттолкнула его, произнесла лихорадочным шепотом:

– Дашь золотой - приду к тебе ночью...

– Золотой?
– Он выпустил ее из рук.
– Зачем тебе золотой?
– спросил он удивленно.

– Как зачем?
– удивилась она в свою очередь.
– Всегда пригодится. Жалко? Или денег нет?

– Деньги есть. Не жалко, - смущенно сказал Омар.
– Но...
– Одета, обута, сыта, есть крыша над головой. Зачем, ей деньги? Чтоб утолить природную жадность? И как, во сколько оценить вихрь чувств, забурливших в нем? Их на динары не переложить.
– Видишь ли, я до сих пор... платил за любовь любовью. Не знал, что ее можно купить за деньги. Теперь буду знать.

Рейхан уставилась ему в глаза своими яркими, необыкновенными глазами. «Златоглазое чудовище, - подумал Омар, вновь загораясь.
– Нет, я тебя не упущу. Золотой? Получишь».

– Я... хочу собрать на выкуп.
– Она расплакалась.
– Выйти из рабства... вернуться домой, в Ходжент.

Вот оно что! Омар потемнел, сгорбился, устало опустился на тахту. Да. Ведь есть еще и эта сторона жизни. Хорошо, он обменял в бане, чтоб легче было хранить, часть своих дирхемов на динары. Тридцать пять серебряных монет за золотую. Омар подозревал, конечно, что веселый муг его обжулил. Ну, бог с ним. Обойдемся. Не пропадем.

– Я дам тебе пять золотых, - сказал он угрюмо.
– А ночью... можешь не приходить.

Но Рейхан явилась.

После долгой мучительной ночи он все же встал бодрый, жизнерадостный, довольный. Рейхан уже нет. На видном месте, на столике с расчетами, Омар нашел свои пять монет, которые вручил ей в темноте.

– Приболел?
– сказал Абу-Тахир, взглянув на его вспухшие губы.

– Лихорадит, - покраснел Омар.

– Бывает, - усмехнулся судья понимающе.
– Надо беречь здоровье. Говорят, от лихорадки помогает пахучий базилик - рейхан. Может, не поедешь?

– Поеду! Непременно поеду.

– Что ж, в добрый час.
– Лицо у судьи суровое, строгое, а в глазах - затаенный смех...

– Это Мухтар, мой письмоводитель, - познакомил судья Омара с высоким худым бледным юношей.
– Он из крестьян. Неплохой математик. Хорошо знает сельскую жизнь, - расскажет тебе о здешних делах.

Осень. В малых оросительных канавах воды уже нет, в крупных она неподвижна, прозрачна, ее стеклянная поверхность осыпана палой листвой. И небо стеклянное. И ветер - стеклянный. В пустых садах - тихий шум. Облетают последние листья. В их легком шорохе, в оголенных ветвях, в стылом воздухе - печаль, задумчивость. В эту пору в садах всегда почему-то грустно.