Чтение онлайн

– Это на другом конце села, я покажу.

Проскочили, пыля, селом, свернули, мимо заброшенной мастерской, мимо заросшего пруда, глубокими колеями выехали к ферме Горшени, стоящей на далеком отшибе.

Остановились. Слева - пустой коровник, пустой навес для техники, пустой, с распахнутыми воротами, гараж; справа - добротный дом с двумя террасками, почти не видными из-за кустов сирени, за домом - огород, на краю его, у прудика - рубленая банька.

Двери в дом закрыты, за окнами никто не мелькает бледными лицами. Тишина. Настороженная. Тревожная. Которая вот-вот может оборваться. Криком. Выстрелом.

Не сводя глаз с дома, мы вышли из машины. С оружием.

Приблизились к крыльцу. Участковый легонько постучал в окошко.

– Кто?
– послышался за дверью (давно там стоит) напряжен ный голос.

– Никитич, это я, участковый.

– А с тобой?

– Свои, Никитич, милиция из города.

Загремели засовы, открылась дверь. На пороге появился высокий мужик, загорелый, ладони - лопатами. За его спиной - двое добрых молодцев. Косая сажень, кулаки - арбузы.

– Кто такие?
– не входя, спросил Зайцев.

– Племяши мои, погостить заехали.
– Горшеня посторонился, давая нам дорогу, парни тоже раздвинулись - как два шкафа, двухдверной конструкции каждый.

Через опрятные сени прошли в комнату. Зайцев побегал глазами туда-сюда, шагнул к печке, вытащил из-за нее двустволку.

Переломил стволы, извлек патроны.

– Картечь, да, Никитич?

– Она самая, - согласился Никитич.

А парни промолчали.

Зайцев заглянул за занавеску, не поленился нагнуться до пола- выудил из-под лежанки еще одно ружье.

– А третье небось в шкафу, да?

Горшеня молча кивнул.

– Вооружились, стало быть?
– спросил я.
– Молодцы. Одобряю ваши действия.

В ответ угрюмое молчание.

– А хозяйки твои где?
– поинтересовался Зайцев.

Горшеня трудно сглотнул комок в горле:

– Там, в дальней горнице.

– Позови-ка.

Горшеня отрицательно покачал головой.

– Не надо на них смотреть. У них вид плохой.

– Рассказывай. И ничего не бойся. Мы с добром к тебе пришли. Это полковник Сергеев, начальник городского Штаба по борьбе с преступностью.

Мне на гордость и радость блеснул наконец-то в глазах Горшени огонек. И у его парней облегченно как-то плечи опустились, отмякли ребята.

– Да что особо рассказывать? Они и раньше наезжали, когда я еще в силе был. Платил, конечно, что сделаешь? А нынче дела совсем угасли. Кредиты пришла пора возвращать, пеня набежала. Ну, выход один - сворачивать дела. Все распродал, даже легковушку - в общем, для банков деньги собрал. Горестно, конечно. Вся мечта кончилась. Об земле. Об урожае. Об хорошем достатке. Об уважении... Ну тут как раз эти и заявились, втроем. Прослышали, мол, разбогател ты враз, Горшеня. Делиться надо. Я аж чуть не взвыл. Побойтесь, говорю, Бога, ребята. Нет у меня ничего, один минус на балансе остался, все за долги уходит.
– Он положил тяжелые руки на стол, пальцы вздрагивали.
– Ладно, говорят, мы сговорчивые. Давай за столом консенсус устроим. Где, мол, хозяйки твои? А я, не видя дурного, обмолвился: в баньке, день субботний... Они все там парились- жена, теща, дочки, младшей - десятый годок. Вот, говорят, и мы с ними попаримся. А ты посиди здесь, подумай об наших делах. Я еще ничего не сообразил, а они меня в наручники, из горки стаканы взяли, водку из холодильника - и в баню... Прижмурился, скрипнул зубами.
– Долго назад не шли. Всех моих хозяек... Даже малолетку. Да не по одному разу. Издевались, били. Заставляли всякую им пакость делать. И все мне рассказали. Да еще хвалились: радуйся, дед, что со слов узнал, а не глазами видел. Еще выпили. Ну мы пошли, говорят, устали с твоими бабами да девками. Завтра, мол, снова придем. Повторим урок. Наглядно. Чтоб ты все хорошо видел.

Вот, журналист Путанин, а ты говоришь: рука не поднимается. Не дай тебе судьба на себя такое примерить. Хотя всякое может случиться, на большой-то дороге.

– Ну что делать было? Душа аж горит от боли. Созвал я хлопцев своих, одного мы поймали, который Ленку мучил, свезли в лес. Он там изгаляться начал, про дочку, повторять не хочу. Вскипели мы. Ну и привязали к березам. Веришь, - он поднял голову, взглянул тоскливо, - легче стало, как разметало его по лесу. И ничуть жалость не шевельнулась в душе. Сажай меня, полковник, пока я остальных не отловил...

Вот, господа бандиты, урок истории вам. Было такое, кажется, с князем Игорем. Достал он своим немереным рэкетом мирных древлян, и раскидали его березами по лесу.

– Сегодня их ждете?
– спросил Зайцев.

– Ждем вот.

– Ладно, - сказал я, - разбирайте свои ружья, становитесь в строй. Поможете нам. Только больше так не поступайте. Не ваша это забота - наша. А ваша забота - пахать да сеять и нас кормить досыта, чтобы мы силой наливались и бандюков не боялись.

Горшеня улыбнулся.

– А что, ребята, пока ждем, может, по рюмашке?

– Да кто ж откажется?
– поймал мой взгляд участковый.
– Ты только сходи, хозяек своих успокой. Скажи, мол, друзья в гостях.

– А вот про вас, товарищ Сергеев, хороший слух ходит. Будто вы всех бандитов без суда расстреливаете, так ли?

– Кто заслужил - обязательно.

– А этим... чего ж будет?

– По-старому, - сказал Зайцев, - посадили бы их, кого на сколько. А у нас сейчас другая милиция, своя. Со своими законами.

– Разберемся, - пообещал я.
– По-быстрому. По-новому. Кого кастрируем. Кого повесим. Прямо на площади, принародно. У меня такой Закон сейчас.

– Правильный Закон, - Горшеня протянул навстречу моей свою рюмку. Одобрит народ. Озлобился он, устал. Бояться устал. И не столько за себя боишься, как за своих. Бей их, полковник, без разбору и жалости. Они первые начали. А мы вам подмогнем,- улыбнулся хитро, подмигнул.
– Подкормим твоих ребят. Чтоб крепче бились.

Это верно, каждый своим делом должен заниматься. Кто - мирно трудиться, а кто - охранять мирный труд...

Ждать не очень долго пришлось. Я даже разозлился - не дали псы алчные хорошо посидеть. С хорошими людьми за хорошим столом.

– Едут, - сказал один племяш, который все время у окна дежурил. Заворачивают.

– Сколько их?
– спросил я, не вставая, догрызая смачный соленый огурчик.

– Четверо. Выходят.

– Вот, блин, как же мы их повезем?
– посетовал водитель, подтягивая к себе автомат.

– Я вам телегу дам, у меня лошадь есть, - пообещал Горшеня.

– Ну разве что, - согласился я.
– Иди, Никитич, встречай. Повинись жалобно, скажи, обдумал свое неправильное поведение. Осознал. Деньги отдашь, но проси, чтобы и тебе малость оставили. И приглашай в дом. Мол, за столом и решим, по-людски.

Никитич поднялся, пошел к дверям.

– А вы, - сказал я племяшам, вцепившимся в ружья, - до команды не встревайте. В бой не рвитесь. Мы будем их класть, а ваше дело - в наручники брать. Все ясно?

Вроде все.

Я выглянул в окно.

Никитич стоял в центре компании, что-то азартно, жестикулируя, объяснял. Не забыл бы текстовку.

Не знаю - забыл, не забыл, а чуть всю разработку не спутал. Видно, один из парней что-то не то сказал - вдруг размахнулся Горшеня от души и вмазал ему кулачищем прямо в нос. Тот опрокинулся на спину, задрав ноги, а Никитич зайцем помчался к дому.