Чтение онлайн

И этот человек минуту назад сказал, что он не любит ходить вокруг да около. Старый лис.

А затем Якобсен говорит:

– Это я организовал покушение на вас.

Он произносит это ровным голосом, спокойно, будто каждый день организовывает покушения на министров дел ближнего космоса. Будто это так просто – доставить автоматический пулемёт в Верхнюю Москву и установить его на центральной площади.

– Как?

Следовало бы спросить «зачем» или «почему». Но дар речи отказывает Варшавскому, и он выдавливает лишь жалкое «как».

– Это вас стоит спросить, как. Как мог автоматический пулемёт новейшей модели всего лишь ранить жертву и случайно уничтожить её секретаря. Вы ведь задавали себе этот вопрос, Анатолий Филиппович? Задавали… Оружие не было нацелено на вас. Его задача была – легко вас ранить и убить кого-либо из окружения, одного или двух человек. И всё.

– Но зачем?

Хриплое карканье из-за стола – смех.

– Затем, что теперь народная любовь к вам выросла. Вы из изгоя превращаетесь в героя. Если вас пытаются убить, вы автоматически становитесь правым. Если вы помните классику, то у Лермонтова есть такие строки: «Убит!.. К чему теперь рыданья, пустых похвал ненужный хор и жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор!» Но вы не убиты, а хор похвал уже начал исполнять свою партию.

– Значит ли это…

– Да, это значит, что я готов вас поддержать.

– Но Максим…

– Ваш помощник? Скажите, Анатолий Филиппович, неужели его смерть не стоит вашего успеха? Я уверен, что вы бы спокойно пожертвовали им ради дела, если бы сложилась требующая того ситуация.

Старик прав. Максим был расходным материалом, и Варшавский это понимает.

– Но есть ещё и Совет Верхней Москвы и ближнего космоса.

– Там вы пробьётесь. Один только слух о том, что Якобсен поддерживает вас, позволит легко набрать необходимое количество голосов на локальном заседании. В декабре вы сможете вынести подтверждённый локальным Советом законопроект на Совет Европы. И там мой голос перевесит большую часть голосов недоброжелателей.

– К декабрю? Слишком мало времени…

– Хватит. Законопроекты готовы, завтра выносите их на внутренний Совет. Заявить их к утверждению на Совете Европы можно вплоть до начала ноября. Вы всё успеете.

Всё это Варшавский знает. Он просто не верит своим ушам. Только что ему в руки дали козырь, на который он мог разве что надеяться. А теперь вот он, этот козырный туз, джокер, выскочил из рукава и появился в колоде, в той её части, что на руках.

– Почему? – спрашивает он. – Господин Президент, почему вы решили меня поддержать?

Снова хриплый смешок и голос.

– Теперь, думаю, стоит раскрыть карты.

Именно, стоит раскрыть. Давно пора.

Сверху падает луч света и образует яркое пятно, захватывающее половину стола Якобсена, его кресло, колени, грудь, руки в перчатках. Только лицо по-прежнему остаётся в тени.

– Люблю спецэффекты, – говорит Якобсен и подвигается ближе к столу. Свет падает на его лицо, старое, измученное.

Изборождённое неестественно глубокими, будто нарисованными мимическими морщинами – асимметричными, уродливыми, подёргивающимися.

У господина Президента Европы Джейкоба Якобсена – вринкл в одной из крайних стадий.

– Нет, – говорит Якобсен, – я не сошёл с ума. Как видите, я в здравом уме и твёрдой памяти. Пока что. Я мог бы пойти на очередную пересадку мозга, чтобы излечиться от вринкла, но только она будет шестой. Никто в мире не переживал даже пяти – я единственный. Шестая меня убьёт гарантированно. Поэтому в любом случае мне немного осталось, умру я от вринкла или от операции. Но теперь я знаю, что такое вринкл. Я очень хорошо это ощущаю – каждое дрожание нерва, каждый сбой в мышцах, каждую новую складку на лбу. И ещё я знаю, что такое страх перед безумием. Смерть не так и страшна. Я достаточно пожил – в разы больше, нежели большинство людей. Но безумие меня пугает. Каково это – быть безумным, беспамятным, беспомощным? Буду ли я собой или мне предстоит доживать последние месяцы жизни, пуская слюни и оправляясь под себя?

Варшавский неожиданно понимает, что Якобсен – человек. Не безликий Президент, сильный мира сего, непобедимая политическая машина, а просто человек. Старый, больной и одинокий в своём огромном замке.

– Вот так я и пришёл к решению поддержать ваше начинание. Я умру, но другие, заболевшие вринклом, возможно, будут спасены. Более молодые и более ценные для общества, нежели я, старик. Поэтому я, всё продумав, организовал лжепокушение на вас, чтобы максимально возвысить вас в глазах народа. Время я выбрал удачно – перед пресс-конференцией.

– А если бы я не провёл пресс-конференцию?

– Значит, выбрали бы другой яркий момент. Например, перед одним из заседаний Совета. В любом случае всё получилось. Пешка пошла в расход, но за счет этого ферзь стал ещё сильнее.

Якобсен делает паузу, Варшавский тоже молчит.

– Но вот что важно, – продолжает Якобсен, – я поддержу только один из постулатов законопроекта. О разрешении проведения опытов над людьми в исследовательских целях. Эвтаназию я разрешить не могу. Полагаю, вы догадываетесь о причинах, Анатолий Филиппович.

Да, старик, я догадываюсь. Просто закон об эвтаназии позволит успокаивать подобных тебе. Не лечить, а освобождать пространство путём умерщвления. Поэтому ты не хочешь, чтобы такой закон был принят. Странно, старик. Ты же ни на что уже не надеешься, неужели тебе жалко других?

– Да, – продолжает Якобсен, точно прочитав мысли Варшавского, – на меня не повлияет ни первый закон, ни второй. Скорее всего. В любом случае поиски лекарства займут ещё не один год, просто возможность проведения опытов на людях сократит этот срок в несколько раз. Да и эвтаназии меня уже не подвергнешь, даже если я сойду с ума. Но вы должны понимать, Анатолий Филиппович, что я думаю о других. Я редко думал о других, потому что политика – это работа для эгоистов, вы и сами прекрасно знаете. Но сейчас я, как ни странно, думаю о других. И я хочу, чтобы спустя несколько веков покойного Президента Якобсена вспоминали добрым словом. Как Папу Римского Пия Шестнадцатого, который решился на болезненную для католической церкви реформу, отменил целибат и обязал священников жениться, чем резко сократил количество случаев педофилии и других преступлений на сексуальной почве среди духовенства. Безусловно, слава и почести достанутся вам, похоже даже, что ещё при вашей жизни. Но я хочу отщипнуть кусок от вашей славы. Видите, Анатолий Филиппович, я думал, что хочу добра другим, но снова перешёл на себя. Это и есть политический эгоизм.

– Наверное, не имеет смысла убеждать вас в том, что закон об эвтаназии тоже необходим.

– Нет, Анатолий Филиппович. Моё мнение – камень. Даже если вы сейчас выльете на меня ушат грязи и нецензурной брани, я всё равно поддержу закон об опытах, потому что считаю его правильным. В свою очередь, как меня не уговаривай, я не поддержу закон об эвтаназии. В какой-то мере такая позиция связана с тем, что мне совершенно нечего терять.

– Есть вероятность, что мы найдём средство от вринкла до момента вашей смерти… – ни с того ни с сего замечает Варшавский.

– Есть, безусловно. Возможно даже, что меня излечат, хотя я не считаю правильным на это надеяться. Но я хотел бы ошеломить вас ещё одним сообщением.

Варшавский снова, уже в который раз, не знает, нужно ли что-то говорить.

– Я порекомендую именно вашу кандидатуру к избранию Президентом Европы после моей смерти.

Сердце Анатолия Филипповича пытается вырваться из груди.

– Вы наверняка не собирались баллотироваться, я уверен. Но теперь я говорю вам: баллотируйтесь. Если я поддержу вас, если вы найдёте средство от вринкла, – вы сможете занять этот пост. Стоит отметить, что если закон об опытах будет одобрен, но не приведёт к видимым результатам, вы очень серьёзно потеряете, и даже моя поддержка не позволит вам стать Президентом Европы. Но это вы понимаете и без меня.