Чтение онлайн

Получая признание, мы обретаем свободу и энергию реализовать признанное.

Если окружающие признают только наше трафаретное послушание или педантичную исполнительность, монотонную упорядоченность, то очень трудно не стать безликим, манекеноподобным, безынициативным занудой.

Если признают только наше показное, демонстрируемое стремление произвести впечатление, поразить, то трудно не стать оригинальничающим (не оригинальным) демонстрантом.

Только признание нашей инициативы, нашего существования не на показ, нас подлинных способствует нашему самоосуществлению, освоению творческого, ответственного способа жить.

Потребность в признании строится на основе потребности в конкретном другом человеке, в конкретном обществе. Поэтому признание того общества, потребность в котором у нас не сформирована, признание любого представителя такого общества, человека, в котором у нас нет потребности, не только не означает для нас признания - не облегчает самореализации, но часто сигнализирует непризнание людей, в которых мы нуждаемся, нашего общества и тормозит признаваемую этими чужими деятельность больше, чем непризнание своей средой.

Похвала врага, подчас, гораздо действеннее побуждает к отказу от соответствующих поступков и отношений, чем самый горький укор друга. Расположение врага отрезвляет куда сильнее, чем неприятие друзей.

В первом случае мы обесцениваем свой поступок, во втором часто обесцениваем друзей.

Так оказывается, что удовлетворяющим потребность в признании, способствующим реализации соответствующей деятельности может быть только признание тех, в ком мы действительно нуждаемся, кого сами признаем.

Не имея сформированных потребностей в других людях, в обществе, не умея формировать таких потребностей мы лишаем себя возможности получить залог нашей самореализации - признание.

Не умея нуждаться, мы лишаем себя возможности получить признание, которое облегчало бы нашу деятельность среди людей.

Не умея нуждаться и признавать другого, мы обрекаем себя на одиночество. Не умея любить, лишаем себя возможности почувствовать, что мы любимы.

И вот еще одна существенная деталь, касающаяся возможности удовлетворения потребности в признании. Реализуя по преимуществу только деятельности, признаваемые теми, в ком мы уже нуждаемся, мы научаемся признавать в других, вновь встреченных людях, только то, что способствует этим, признаваемым в себе самих, деятельностям. И в себе, и в другом мы признаем именно то, что признавали в нас. Иначе, так же, как среди окружающих нас людей, мы выделяем нравящихся и ненравящихся, так и в одном человеке (и в себе) мы выделяем признаваемое, нужное нам и не-признаваемое - вредное или вовсе безразличное, незамечаемое.

Те деятельности, которые мы признаем в себе и реализуем, мы признаем - любим в других. То, что не признаем в себе и не реализуем, то же не признаем в других. А, не признавая, затрудняем непосредственно поступком или самим отношением в роли сигнала такого поступка.

В результате, другой человек поворачивается к нам той стороной, которую мы признаем, то есть демонстрирует нам признание уже признанного нами и не вносит в нашу деятельность, в таком случае, ничего качественно нового. “Кукушка хвалит петуха, за то, что хвалит он кукушку”.

Мы реагируем в другом человеке преимущественно на то, что похоже на нас, что реализуем в себе, то есть на себя самих, “всех на свой аршин меря”.

Даря признанием в другом самих себя, мы не отзываемся на отличное от нас и не умеем увидеть, почувствовать признание этим отличным от нас человеком, того в нас, что мы в себе не реализуем, не признаем, и чего на осознанном уровне не знаем.

Нарастающая неудовлетворенность непризнаваемых потребностей рождает все чаще возникающую, увеличивающуюся по интенсивности и все дольше сохраняющуюся, нарастающую напряженность, требующую выхода.

Эта напряженность побуждает нас к неосознанному поиску признания именно этих нереализуемых деятельностей. Именно признания нас в наших нереализуемых, чаще неосознаваемых неудовлетворенностях, в наших неосуществленных потребностях.

Мы ищем “любви ни за что”! Любви к нам потому, что мы есть, существуем, движемся! Мы ищем просто Любви.

Она хорошо знакома каждому в ощущениях по материнскому отношению к нам, еще совсем неоформившимся младенцам. Всех нас носила мать под грудью, всех младенцами женщина пестовала.

Но не умея принять, признать другого ни за что, мы не умеем принять нужную нам любовь к нам. Мы ее просто не замечаем. Считаем, что нас “не понимают”.

Девушка создает себе синтетический образ эдакого, специально для ее нужд предназначенного, принца. Будто он не имеет в жизни иных смыслов, кроме как, под стать доброму “фею”, принимать нафантазированные ею облики. Пылать нужными ей желаниями и являться во всеоружии своего актерства в нужный ей миг. Естественно, при этом никаких своих особенностей (говорят”недостатков”) не иметь.

Когда ее неутоленность становится наконец неудержимой, остается только, чтоб Он “чуть вошел”, а Она” вмиг узнала.”

“Вся обомлела, запылала

И в мыслях молвила: вот он!”

(A.C. Пушкин.)

Он может быть кем угодно. Надо только, чтоб его явление пришлось именно на этот миг. А тогда уж:

– Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу!

А он - иной. Даря своим признанием свои собственные грезы, но весь жар неутоленных потребностей направляя на него, она, естественно, вызывает отклик, соответствующий этому жару, сулящему полное его признание. Пропорционально чувству же она, как сомнамбула, его не не видит, не слышит, не чувствует. Не знает. Мало того - не хочет знать. Она ощущает его и хочет ощущать лишь таким, какого предвкушала. И любит... собственное предвкушение.

Захваченный тем же особым состоянием он игнорирует ее.

И они влюблены! Каждый в свою химеру. И со всей переполненностью нуждой в признании ласковы друг с другом. И друг другом совсем... не интересуются!

И вот наступает миг когда, несколько утоленные этим вместе переживаемым чувством к самим себе или к несуществующему, они, наконец, пробуждаются...

И впервые они замечают реальный факт присутствия друг друга в реальном времени и пространстве.

Естественно, что связанные теперь общей радостью и отдельными надеждами друг на друга они еще совсем не встречались, незнакомы.

Оказывается стремление получить признание было и было обоюдным. А самого признания не состоялось. И состояться не могло.

Оказывается, что, когда она, ощущая себя, наконец, признанной, расцвела в совершенной нестесненности своих импульсов, она не заметила его восхищения ею. А в ее грезах он ее не видел, как и она себя! А она только в грезах себя и знала.

Оказывается, что, когда он распрямился во всей своей бережной и свободной мужественности, ни она, ни он его настоящего не заметили. Оба пребывали в иных мирах.