Чтение онлайн

И такъ, дло несомннное: вліяніе природы на исторію зналъ не только г. Соловьевъ прежде появленія книги Бокля, но зналъ даже Городотъ прежде г. Соловьева. А что же такое открылъ Бокль? Въ чемъ его заслуга? Внимательно слдя за всми восхваленіями Бокля, я, признаюсь, до сихъ поръ еще не уразумлъ, въ чемъ состоитъ его новизна. Судя по рчамъ его поклонниковъ, можно подумать, что онъ будто бы первый открылъ, что всякое явленіе иметъ свою причину; но это также невроятно; я предполагаю и подозрваю, что это было извстно и нсколько ране Бокля, что писатели, ему предшествовавшіе, уже пользовались этою прекрасною истиною.

Это извстіе давно уже должно быть записано крупными буквами въ лтописяхъ отечественной словесности. Если я медлилъ внести его въ свои отрывочныя, но не вовсе безсвязныя замтки, то единственно изъ опасенія, что не сумю сдлать этого достойнымъ образомъ, не сумю заявить- такой важный фактъ съ надлежащею силою и во всей его важности.

Нечего и толковать о томъ, что въ послдніе два года въ настроеніи нашего общества и нашей литературы произошла глубокая перемна. Это. вс знаютъ и видятъ; но едва ли вс хорошо понимаютъ смыслъ этой перемны, едва ли для всхъ ясно значеніе всхъ ея поводовъ и обстоятельствъ. Постараюсь сдлать нсколько замчаній, имющихъ цлью уясненіе этого дла.

Перемна, совершившаяся на нашихъ глазахъ, была быстрая и неожиданная. Еще не много времени назадъ, казалось никто не могъ бы ее предугадать или предсказать. Не было ни одного признака, который бы предвщалъ ее. Вс глаза, вс мысли, вс ожиданія были устремленны въ другую сторону: умы были такъ далеки отъ того, что ихъ теперь занимаетъ и одушевляетъ, что самые рзкіе толчки и проблески, предвщавшіе настоящее, не обращали на себя никакого вниманія; вмсто того, чтобы нарушать общее настроеніе мыслей, они, напротивъ, казалось, его усиливали.

Такъ человкъ, весь поглощенный однимъ предметомъ, не видитъ и не слышитъ того, что около него происходитъ. Такъ тотъ, кто находится подъ властію любимой мысли, видитъ ея подтвержденіе даже въ томъ, что прямо ей противорчитъ.

Польское дло разбудило насъ. Полезенъ всякій опытъ, когда сознаніе не спитъ, когда сила дула не убываетъ, а возрастаетъ и превозмогаетъ случайности и препятствія жизни.

Въ какое время застало насъ польское дло? Это недавнее прошлое, отъ котораго мы такъ неожиданно оторваны и какъ будто отдлены вдругъ поднявшеюся изъ земли стною, — было время живое и кипучее, но едва ли вполн отрадное. Умственная жизнь наша, та жизнь, которой пульсъ особенно ясно чувствуется въ литератур, была лишена своей дйствительной почвы, была чужда какихъ нибудь дйствительныхъ интересовъ. Что же долженъ былъ длать умъ, разорванный съ жизнію? Ничмъ не связываемый, ничмъ не руководимый, онъ долженъ былъ хвататься за какія нибудь начала и приводить ихъ до конца, до послднихъ логическихъ крайностей. Русскій Встникъ проповдывалъ англійскія начала, Современникъ — французскія; и то и другое было одинаково умстно, одинаково правильно вытекало изъ положенія вещей. Во-первыхъ, это были начала западныя, слдовательно, носившія на себ тотъ авторитетъ, которому мы давно привыкли подчиняться, который до сихъ поръ иметъ надъ массою огромную силу. Во-вторыхъ, сами по себ, это были начала весьма привлекательныя для ума, начала прекрасныя и великія, и, сверхъ того, уже глубоко развитыя, блистательно излагаемыя, обработанныя наукою, восптыя поэзіею и олицетворяемыя историческими героями и событіями.

И такъ, весьма естественно было то настроеніе, которое господствовало у насъ года два назадъ; идеи и случаи того времени могутъ служить однимъ изъ поразительныхъ примровъ, показывающихъ, что значитъ оторванность отъ жизни и господство идей не порожденныхъ живою дйствительностію. Можетъ быть я какъ нибудь еще вернусь къ этому замчательному времени; теперь же я хотлъ только, замтить, что на немъ лежалъ глубокій характеръ отвлеченности и безжизненности. Мысль, очевидно, была на воздух; она металась и ряла безъ оглядки и задержки; она доходила до послднихъ крайностей, не чувствуя ни страха, ни смущенія, подобно тому какъ не чувствуетъ ихъ человкъ, когда сонному ему чудится, что онъ летаетъ. Казалось, что весь ходъ длъ, все будущее зависитъ отъ отвлеченнаго ршенія нкоторыхъ отвлеченныхъ вопросовъ; философскіе, или лучше сказать, quasi-философскіе споры возбуждали горячій и общій интересъ и были признаваемы существеннымъ дломъ. Не смотря, однако же на всю лихорадку, на всю эту дйствительно кипучую дятельность, отъ нея вяло мертвеннымъ холодомъ, нагонявшимъ невольную тоску; живому человку трудно было дышать въ этой рдкой и холодной атмосфер общихъ мстъ и отвлеченностей; недостатокъ дйствительной жизни слышался явственно и тяжелое впечатлніе безжизненности становилось чмъ дальше, тмъ сильне. Но когда начался польскій мятежъ, то такъ или иначе, но вс подались и повернули въ одну сторону; съ разными оттнками, въ различной степени, но вс стали сочувствовать одному и тому же. Дло было слишкомъ важное, слишкомъ ясное, затрогивало такіе глубокіе интересы, будило такія живыя сердечныя струны, что самые упорные мечтатели были пробуждены отъ своихъ сновъ, что люди, до сдыхъ волосъ питавшіеся общими и отвлеченными идеями, бросили ихъ, столкнувшись съ этой яркой дйствительностью.

Польскій мятежъ разбудилъ и отрезвилъ насъ, точно такъ, какъ будитъ и отрезвляетъ размечтавшагося человка голая дйствительность, вдругъ дающая себя сильно почувствовать. На мсто понятія онъ поставилъ факты, на мсто отвлеченныхъ чувствъ и идей — дйствительныя чувства и идеи, воплощенныя въ историческія движенія; на мсто воззрній — событія, на мсто мыслей — кровь и плоть живыхъ людей.

Въ насъ пробудилось и заговорило все громче и громче чувство своей народности. Это была правильная и неизбжная реакція народнаго организма. Въ самомъ дл, у насъ нтъ и не можетъ быть вопроса, который бы до такой степени возбуждалъ наше народное чувство, какъ польскій вопросъ. Чтобы отразить другаго непріятеля, даже Наполеона съ его двадесятью языкъ, нужна была только армія, и даже со стороны народа только вншнія усилія, вншнія дйствія защиты. Чтобы поршить дло съ Польшею, вс наши внутреннія силы, весь нашъ историческій организмъ, съ его зачатками и зрлыми формами, долженъ вступить въ борьбу, пойти въ сравнительную оцнку и тяжбу съ ея организмомъ и ея силами.

И вотъ, когда мы увидли въ чемъ состоитъ наше оружіе, что иметъ цну въ этой борьб, то мы на, учились дорожить всми нашими народными элементами; мы стали ихъ высоко ставить и пріобрли вру, что вмст съ вещественнымъ. преобладаніемъ надъ Польшею, мы имемъ надъ нею и нравственный перевсъ.

Здсь, разумется, не мсто излагать все содержаніе и весь смыслъ польскаго вопроса; я хочу только въ главныхъ чертахъ показать, какъ онъ отразился на литератур. Литература была застигнута имъ врасплохъ и отсюда вышелъ цлый рядъ довольно странныхъ явленій.

Не говоря уже объ какихъ нибудь народныхъ началахъ или идеяхъ, мы, какъ извстно, очень мало занимаемся собою и своимъ, даже въ самомъ простомъ и грубомъ смысл. Обыкновенно мы живемъ и питаемся заграничными книжками и заграничными взглядами; мы привыкли витать въ общихъ сферахъ и очень расположены во всему общечеловческому. Ко всему этому въ настоящемъ случа присоединились еще частныя и совершенно особенныя обстоятельства. Книги и брошюры, писанныя поляками и распространяемыя по всей Европ, не проникали въ Россію. Вслдствіе этого умственная борьба съ идеями полонизма, которая могла бы начаться давно и безъ, сомннія, дала бы не мало полезныхъ результатовъ, началась у насъ чуть ли не позже физической борьбы съ возставшими поляками. Мы все воображали, что у насъ тишь да гладь, а между тмъ поляки работали, приготовляли подробный планъ, заране назначили главныя точки возстанія. Въ особенности успшно шло у нихъ дло полонизированія Западнаго края Россіи. Ничего этого мы не знали; С.-Петербургскія Вдомости, въ свое время, откровенно объявили, что собственно «День» открылъ и обнаружилъ намъ, что длается въ Западномъ кра. И это совершенно справедливо. Дйствительно, Дню принадлежитъ эта заслуга.

Такимъ образомъ оказывается, что русское общество и русская литература не имли твердаго и яснаго понятія о предметахъ самыхъ существенныхъ, о томъ, о чемъ бы каждый русскій долженъ былъ имть то или другое, но во всякомъ случа вполн ясное и опредленное понятіе.

Вообще та литературная несостоятельность, среди которой насъ захватило польское дло, выказалась очень рзко. Во-первыхъ, петербургская литература, очевидно, сконфузилась самымъ жестокимъ образомъ. Эта литература общихъ мстъ и общихъ взглядомъ, литература всевозможныхъ отвлеченностей и общечеловчностей, литература безпочвенная, фантастическая, напряженная и нездоровая, была поставлена въ тупикъ живымъ явленіемъ, для котораго нужно было не отвлеченное, а живое пониманіе. Формы конфуза были различны, но вс вытекали изъ одного и того же источника. Одни замолчали, стараясь показать тмъ самымъ, что если бы они заговорили, то насказали бы вещей необыкновенно мудрыхъ. Въ сущности эти добрые люди, кажется, только обманывали самихъ себя. Если бы имъ и пришлось говорить, они, по всей вроятности, или ничего бы не сказали, или бы сказали очень мало. Имъ не дурно обратить вниманіе на тхъ, которымъ въ этомъ случа нечего стсняться въ своей рчи. Эти не стсняющіеся пробовали говорить, и никогда еще ихъ рчи не были такъ скудны, такъ шатки и безсодержательны. Дло въ томъ, что какъ скоро предметъ вовсе не подходитъ подъ понятія, которыя мы принимаемъ за мру всего на свт, какъ скоро онъ не укладывается ни въ какія изъ тхъ рамокъ, въ которыя мы привыкли укладывать вс другіе предметы, то мы и говорить объ немъ не умемъ и не можемъ. Чтобы говорить, нужно понимать слова, которыя мы произносимъ. Слдовательно, если доведется случай когда смыслъ словъ совершенно чуждъ нашимъ понятіямъ, то мы едва ли много наговоримъ.

Молчаніе часто признается великою мудростію на другихъ основаніяхъ. Многіе отказываются говорить, когда вопросъ представляетъ нкоторыя затрудненія или щекотливыя стороны. Многіе разсуждаютъ въ этомъ случа такъ: стану молчать; тогда, что бы тамъ дурное ни случилось, я не буду ни въ чемъ виноватъ, я буду чистъ и святъ, потому что я ничего не говорилъ. Увы! Если бы подобное разсужденіе было справедливо, слишкомъ легко было бы быть чистымъ. Къ-несчастію — молчаніе — есть нчто неестественное.

Обратимся къ тому, что случилось въ Петербург.

Въ то время, какъ одни молчали, другіе, однако же, говорили, но рчи ихъ не возбуждали никакого вниманія. Исключеніе составляли только одн прекрасныя статьи Гильфердинга, которыя читались съ величайшею жадностію, но, какъ извстно, это исключеніе только подтверждаетъ общее правило: г. Гильфердингъ, по своимъ взглядамъ и симпатіямъ принадлежитъ, къ московской, а не къ петербургской литератур. Наконецъ, безсиліе петербургской литературы обнаружилось уже прямо тмъ, что она стала повторять слова московской, или усиленно старалась подражать ей. Были изданія, которыя, за неимніемъ собственныхъ рчей, преспокойно перепечатывали каждую передовую статью Въ другихъ изданіяхъ тщательно перенимали тонъ и манеру Московскихъ Вдомости, хотя, въ тоже время, открыто объявляли себя во вражд съ ними.