Чтение онлайн

Но, такъ какъ это высокое значеніе часто забывается женщинами и попирается мужчинами, то необходимо, чтобы у женщинъ былъ твердый якорь, на которомъ он могли бы держаться при безпрерывныхъ опасностяхъ Этотъ твердый якорь — самостоятельная работа, независимое экономическое положеніе.

Начало этой исторіи, вроятно, памятно читателямъ Г. Погодинъ, ратуя противъ Костомарова, сослался на стихи Пушкина:

Сослался онъ на нихъ въ простот души, предполагая, что каждое слово великаго поэта иметъ для насъ авторитетъ, составляетъ нчто важное и достойное вниманія.

Г. Костомаровъ отвчалъ, что ему удивительно, какъ можно ссылаться на эти пошлые стихи. Ибо какъ можетъ обманъ быть дороже истины?

Недавно г. Костомарову нашелся потакатель. Г. Орестъ Миллеръ въ своей стать «Русскій народный эпосъ передъ судомъ г. Соловьева» (смотри «Библ. для Чт.», мартъ. Критика, стр. 54), отзываясь неодобрительно о нкоторыхъ выходкахъ г. Погодина противъ г. Костомарова, для вящей силы прибавилъ:

«Онъ (Погодинъ) вооружается противъ г. Костомарова даже такимъ стихотвореніемъ Пушкина, въ которомъ между прочими странностями, народъ честится „безсмысленнымъ“. Именно, съ той точки зрнія, которой держится „День“, эти стихи и должны представляться такими, какими они представились г. Костомарову — пошлыми, и только пошлыми, хотя бы ихъ написалъ Пушкинъ.

Фактъ презнаменательный. Появились, изволите видть, нынче точки зрнія, съ которыхъ стихи Пушкина кажутся пошлыми, исполненными странностей и т. п. Представителями и носителями этихъ точекъ зрнія являются такіе люди, какъ г. Костомаровъ и г. Орестъ Миллеръ (о „Дн“ мы не говоримъ, ибо г. Орестъ Миллеръ только навязываетъ ему свою мысль), то-есть люди, судя по всему, образованные, свдущіе, преданные наук и притомъ люди зрлыхъ лтъ, а слдовательно, должно быть и зрлыхъ мыслей.

Кто же не одобряется ими? Пушкинъ; не одобряется самое прекрасное, самое свтлое явленіе нашей литературы. Пушкинъ у насъ есть явленіе, выходящее изъ ряду вонъ; онъ былъ воплощенный поэтъ; вс движенія его души и мысли носятъ на себ глубокій поэтическій характеръ, носятъ на себ печать красоты и гармоніи. И вдругъ — его стихи оказываются пошлыми! Ищите пошлости во всемъ, въ чемъ хотите, только не въ Пушкин.

Дале — Пушкинъ былъ простой, прямой, здравый человкъ; человкъ съ чистымъ сердцемъ, съ теплою и свтлою душою. Не было на его душ никакой болячки, не было въ его духовномъ стро никакого искаженія и извращенія; онъ былъ человкъ въ высокой степени нормальный. И вдругъ въ его стихахъ находятъ странности самаго дурнаго качества!

Правильное отношеніе къ Пушкину можетъ быть только одно — благоговніе передъ великимъ явленіемъ. Его мысли и рчи должны быть разсматриваемы какъ нкоторыя образцы прекрасныхъ человческихъ мыслей, прекрасной человческой рчи. Въ этомъ смысл, въ его мысляхъ и рчахъ воплощается несравненно больше мудрости, чмъ во множеств томовъ и головъ современныхъ мудрецовъ. Къ произведеніямъ Пушкина нужно приступать не иначе, какъ съ цлью питаться ими, извлекать изъ нихъ тотъ свтъ, то тепло, которыми они проникнуты.

Таково вообще значеніе поэтовъ, а изъ новыхъ поэтовъ всхъ народовъ едва ли есть другой боле чистый поэтъ, чмъ Пушкинъ.

Но приступимъ къ длу. Въ чемъ обвиняютъ Пушкина? Говорятъ, что онъ назвалъ народъ безсмысленнымъ. Посмотримъ, гд и какъ. Это мсто находится въ стихахъ, гд поэтъ говоритъ о слав. Поэтъ задумывается надъ глубокимъ, таинственнымъ смысломъ славы. Вотъ эти удивительные стихи:

Поэтъ находитъ, что слава причудлива, загадочна; она, подобно огненному языку, вдругъ исчезнетъ съ одной головы, вдругъ вспыхнетъ на другой; народъ, т. е. толпа, множество, масса, бжитъ за новизной, сегодня поклоняется одному, завтра другому; онъ не даетъ себ отчета въ своихъ симпатіяхъ, онъ безсмысленно, какъ стихія, покоряется имъ; онъ непостояненъ, измнчивъ и, прославляя новыхъ идоловъ, забываетъ старыхъ.

Но мы, однако же, знаемъ, что люди, на которыхъ намъ указываетъ слава — избранныя головы; но мы не должны безсмысленно увлекаться новымъ; но избранники славы для поэта, для историка, для мыслящаго человка имютъ не мимолетное значеніе; они, какъ сказано дальше въ стихахъ, властвуютъ надъ нашими душами. Словомъ, какъ ни прихотлива слава,

Само собою разумется, что подъ славою здсь понимается добрая слава, благоговніе, удивленіе, прославленіе. у

По нашему, это прекрасныя мысли.

Если народъ здсь названъ безсмысленнымъ, то вдь тутъ же названо священнымъ то чело, на которомъ онъ видитъ славу. Возможно ли не понимать, что въ этомъ противорчіи и выражается вопросъ, дума поэта?

Есть, однакожъ, люди, которые этого не понимаютъ; въ нимъ-то и принадлежатъ г. Орестъ Миллеръ и г. Костомаровъ, Пушкинъ вотъ задумывается надъ таинственными источниками симпатій человчества, надъ глубокимъ значеніемъ избранниковъ славы; но г. Костомаровъ надъ этимъ не задумывается. Г. Костомаровъ, вроятно, готовъ по пальцамъ объяснить, какъ и на чемъ опирается слава, откуда происходятъ симпатіи человчества въ тмъ и другимъ лицамъ. Г. Костомаровъ такъ хорошо это знаетъ, — что причисляетъ даже къ своимъ обязанностямъ заниматься разбиваніемъ народныхъ кумировъ. Чтожъ? Съ Богомъ! пускай себ упражняется, если ему рукъ своихъ не жалко. Мы же предпочтемъ вмст съ Пушкинымъ вдумываться въ смыслъ народныхъ кумировъ; мы не погонимся за новой мудростію;

Перейдемъ теперь въ другому обвиненію. Дло идетъ объ истин. Пушкинъ задумался надъ тмъ значеніемъ, которое можетъ имть для людей истина. Все стихотвореніе, изъ котораго мы приводимъ отрывки, иметъ эпиграфомъ знаменитый вопросъ: что есть истина? вопросъ, нкогда сдланный Пилатомъ. Свою думу поэтъ выразилъ въ слдующихъ стихахъ:

Вотъ полная мысль поэта. Возможно ли не повторять съ полнымъ сочувствіемъ этихъ энергическихъ стиховъ? Г. Костомаровъ находитъ эти стихи пошлыми. Нужно достигнуть до значительной степени пошлости пониманія, для того, чтобы не видать настоящаго смысла этихъ стиховъ и понять ихъ именно въ пошломъ смысл.

Бываютъ ли случаи, когда правда производитъ зло, когда она угождаетъ посредственности, когда льститъ зависти и порождаетъ соблазнъ? Бываютъ, и такіе случаи проклинаетъ поэтъ. Бываетъ ли обманъ, который насъ возвышаетъ? Бываетъ, и такой обманъ поэту дороже тьмы низкихъ истинъ.

Любопытно бы знать, въ какой степени пошлости понялъ г. Костомаровъ слово обманъ? Пушкинъ подъ обманомъ могъ вообще разумть здсь такія явленія, какъ, напримръ, искусство, которое, по замчанію Аристотеля, истинне, чмъ дйствительность. Къ частности же, тутъ дло идетъ именно о томъ обман, который называется народнымъ миомъ. Относительно Наполеона составился миъ, что онъ въ Яфф, когда солдаты были поражены чумою, навстилъ госпиталь и пожималъ руку больнымъ для ихъ ободренія. Бурьеннъ въ своихъ запискахъ отрицаетъ это „сказаніе“ (такъ это названо у Пушкина), именно утверждаетъ, что Бонапарте не прикоснулся ни къ одному изъ зачумленныхъ.