Чтение онлайн

Вопросъ весьма современный, сильно напрашивающійся на вниманіе и вызывающій на размышленіе. Если бы кто усумнился въ этомъ, то я могъ бы отвчать, какъ въ комедіи:

Не я сказалъ, другіе говорятъ.

Вотъ, напримръ, какъ начинается статья: «Нсколько словъ о семинарскомъ образованіи», явившаяся въ № 5 «Русскаго Встника»:

«Кто въ послдніе годы нсколько всматривался въ отношенія общества къ учащемуся юношеству, тотъ, безъ сомннія, замтилъ значительную перемну въ общественномъ мнніи. Въ то время, какъ мода на студентовъ университета такъ долго существовавшая, мало по малу слабетъ, семинаристы начинаютъ обращать на себя особенное вниманіе. Семинаристъ, существо до сихъ поръ презрнное, самое названіе котораго недавно еще было почто ругательствомъ въ образованномъ кружк, становится предметомъ любопытства, вниманія, наблюденія. Семинаристы вдругъ очутились въ положеніи какой-то досел невиданной зоологической особи, останавливающей на себ вниманіе ученыхъ и любопытныхъ».

Въ этихъ словахъ весьма много справедливаго. Прибавлю, что вопросъ поднятъ уже давно; объ немъ толковалось при выход сочиненій Добролюбова; было кое-что сказано, когда поднялось столько споровъ и разговоровъ изъ-за «Отцовъ и дтей» Тургенева. Тогда, мы помнимъ, «Русскій Встникъ» поставилъ на видъ читателямъ семинарское происхожденіе Базарова и давалъ этому важное значеніе. Объ семинаристахъ вообще было сказано такъ: «это та волнующаяся среда, которая со всхъ сторонъ приливаетъ къ нашему высшему сословію, группируется на его окраинахъ и просачивается въ него со всхъ сторонъ».

Но сколько нибудь правильнаго и яснаго развитія и разъясненія вопроса намъ еще приходится ожидать. Это самое, т. е. существованіе вопроса и отсутствіе его ршенія, я и хотлъ занести въ свои замтки. Статья «Русскаго Встника», изъ которой я сдлалъ выписку, содержитъ, къ сожалнію, только весьма блдныя и мелочныя замчанія даже въ отношеніи къ своему особенному предмету, въ семинарскому образованію. Она подписана: Семинаристъ.

Одинъ изъ знакомыхъ мн семинаристовъ, человкъ весьма ярко изображающій собою семинарскій типъ (надобно отдать имъ справедливость: они вс ярки, въ какой бы разновидности своего типа они не принадлежали), очень любитъ сравнивать вопросъ о семинаристахъ съ тмъ знаменитымъ вопросомъ, который былъ трактованъ Аббатомъ Сіэсомъ въ начал французской революціи: что такое третье сословіе? Сіэсъ, какъ извстно, ршилъ вопросъ такъ: оно есть все! Чмъ оно было до сихъ поръ? Ничмъ. Чего оно хочетъ? Стать чмъ нибудь.

Такъ точно слдуетъ, по мннію моего знакомаго, отвчать и на вопросъ: что такое семинаристы?

Не смотря на совершенную разнородность сравниваемыхъ предметовъ, въ этомъ сравненіи, какъ мн кажется, есть нкоторая тонкая мткость.

Для того, чтобы писать много, чтобы быть многорчивымъ и плодовитымъ, достаточно обладать тмъ свойствомъ, которое называется легкомысліемъ. Подъ легкомысліемъ я разумю не просто недостатокъ глубокомысліи, а нкоторое весьма положительное свойство, своеобразную дятельность мысли, именно мышленіе весьма живое и работающее, но находящееся, такъ сказать, въ зачаточномъ состояніи. Человка, обладающаго этимъ качествомъ, все занимаетъ, все живо интересуетъ и затрогиваетъ; но, такъ какъ ни одинъ предметъ не можетъ на долго остановить его, такъ какъ онъ не способенъ, остановившись на предмет, все больше и больше втягиваться въ него, рыться все дальше и дальше въ глубину, то онъ перебгаетъ съ предмета на предметъ, съ одного явленія на другое, и мысль его плодится и дробится безъ конца. Во всякомъ случа, это явленіе свидтельствуетъ о дятельности мысли, а отнюдь не о ея пустот. Въ подтвержденіе сошлюсь на одно замчаніе, которое поразило меня, когда я въ первый разъ его прочиталъ. Нкоторый остроумный и глубокій писатель утверждаетъ, что постоянное безпокойство и безпричинная подвижность, которыя свойственны обезьянамъ, доказываютъ, что мыслъ уже стремится въ нихъ пробудиться. Въ самомъ дл, другія животныя, будучи совершенно чужды мысли, правильно и неизмнно повинуются своимъ внутреннимъ влеченіямъ и потому представляютъ въ своихъ дйствіяхъ опредленность и спокойствіе. Обезьяны же потому безпокойны, что ихъ тревожитъ поползновеніе мыслить. Он какъ будто хотятъ остановить на предметахъ больше вниманія, чмъ сколько подобаетъ животному. Но это вниманіе даетъ осчку, мысль не успваетъ укрпиться на предмет, и вотъ обезьяна бросается съ одного предмета на другой, повидимому, не извстно зачмъ, безъ всякой опредленной цли, безъ всякаго результата; настоящая причина этого та, что она пробуетъ мыслить, но что мышленіе ей не удается.

Привожу здсь это замчаніе не съ тмъ, чтобы отнести его въ кому нибудь лично, а единственно потому, что оно показалось мн исполненнымъ нкоторой назидательности, такъ что, я думаю, его можно приложить въ длу во многихъ и различныхъ отношеніяхъ и обстоятельствахъ.

Мы, т. е. наша литература, наша умственная жизнь, еще очень молоды и неопытны. Доказательствомъ этому служитъ тотъ несомннный фактъ, что для насъ, очевидно,

Все насъ удивляетъ и поражаетъ; для васъ все кажется новымъ въ этомъ дряхломъ мір; везд мы находимъ неожиданныя чудеса; везд длаемъ необыкновенныя открытія.

Открытія эти обыкновенно длаются нами на Запад. Нкоторыя книжки, которыя тамъ пишутся, до того приходятся намъ по вкусу, что мы производимъ ихъ творцовъ въ великихъ людей, а мннія и взгляды, ими проповдуемые, считаемъ міровыми открытіями и непреложными истинами. Идолопоклонство происходитъ въ огромныхъ размрахъ; тогда никто и ничто не можетъ насъ убдить, что ваши новооткрытые геніи не геніи, а весьма простые люди, а ихъ мннія не новйшія открытія, а давнишніе и общеизвстные взгляды.

Одинъ изъ самыхъ многопоклоняемыхъ и славимыхъ идоловъ такого рода въ настоящую минуту у насъ есть Бокль. Я не буду здсь судить о немъ, а хочу только указать на одно довольно забавное и довольно характеристичное преувеличеніе силы этого авторитета. Въ 4-й книжк «Русскаго Слова» есть статья г. Шелгунова, подъ названіемъ Ученая односторонность. Въ ней разбирается XIII томъ исторіи Россіи Соловьева. Между прочимъ, критикъ выписываетъ и разбираетъ начальныя строки этого тома. Вотъ они для ясности дла:

«При первомъ взгляд на карту Европы», — такъ начинаетъ г. Соловьевъ, — «насъ поражаетъ различіе между двумя неравными ея половинами, западною и восточною. На запад земля развтвлена, острова и полуострова, на запад горы, на запад много отдльныхъ народовъ и государствъ; на восток, сплошная громадная равнина и одно громадное государство. Первая мысль при этомъ, что дв, столько разнящіяся между собою, половины Европы должны были имть очень различную исторію. Мы знаемъ, какъ выгодны для быстроты развитія общественной жизни сосдство моря, длинная береговая линія, умренная величина рзко ограниченной государственной области, удобство естественныхъ внутреннихъ сообщеній, разнообразіе формъ, отсутствіе громадныхъ подавляющихъ размровъ во всемъ, благораствореніе воздуха, безъ африканскаго зноя и азіатскаго мороза: эти выгоды отличаютъ Европу предъ другими частями свта; на эти выгоды указываютъ, какъ на причину блестящаго развитія европейскихъ народовъ, ихъ господства надъ народами другихъ частей свта. Но, указывая на эти выгоды, должно разумть только западную Европу, ибо восточная ихъ не иметъ; природа для западной Европы, для ея народовъ была мать; для восточной, для народовъ, которымъ суждено было здсь дйствовать — мачиха».

Выписавши эти строки, критикъ длаетъ столь наивное замчаніе, что его сюитъ сохранить. Критика вдругъ занялъ вопросъ, свои ли мысли выражаетъ г. Соловьевъ или чужія? И онъ ршаетъ такъ:

«Все это г. Соловьевъ говоритъ какъ бы не отъ себя; онъ употребляетъ выраженія: „мы знаемъ“, „на эти выгоды указываютъ“. Очевидно (какова проницательность!), что онъ повторяетъ чужія мысли, я по нкоторымъ фразамъ мы подозрваемъ тутъ даже вліяніе Бокля. Но дло не во вліяніи (явное великодушіе и снисхожденіе!), а въ томъ, что чужія мысли въ настоящемъ случа нейдутъ ршительно къ длу».

Нужно знать очень мало, чтобы относительно такихъ общихъ мстъ, какія содержитъ въ себ отрывокъ изъ Соловьева, предложить себ вопросъ — чужія он или принадлежатъ лично Соловьеву? Но всего интересне, конечно, то, что критикъ въ этихъ общихъ мстахъ подозрваетъ вліяніе Бокля. Какъ видно изъ другихъ мстъ статьи, критикъ принадлежитъ къ числу ревностныхъ поклонниковъ Бокля. Спрашивается, что же онъ видитъ въ своемъ кумир? Творцомъ какихъ мыслей онъ его признаетъ?

Отвтъ ясенъ: критикъ, очевидно, приписываетъ Боклю то открытіе, что природа иметъ вліяніе на исторію.

Великая истина! Къ несчастію она не принадлежитъ Боклю. Если бы вашъ критикъ былъ боле знакомъ съ разными мыслями, если бы онъ, напримръ, не брался прямо за XIII томъ исторіи Соловьева, а заглянулъ бы хоть разъ и въ первый томъ, то онъ встртилъ бы тамъ такую страницу:

«ГЛАВА I.

„Природа русское государственной области и ея вліяніе на исторію.

„За долго до начала нашего лтосчисленія, знаменитый грекъ, котораго зовутъ отцомъ исторіи, постилъ сверные берега Чернаго моря: врнымъ взглядомъ взглянулъ онъ на страну, на племена въ ней жившія, и записалъ въ своей безсмертной книг, что племена эти ведутъ образъ жизни, какой указала имъ природа страны. Прошло много вковъ, нсколько разъ племена смнялись одни другими, образовалось могущественное государство;- но явленіе, замченное Геродотомъ, остается попрежнему въ сил: ходъ событій постоянно подчиняется природнымъ условіямъ“.