Чтение онлайн

Жизнь людей коротка, жизнь государств и народов долгая; сословия и классы, учреждения и партии также в основном существенно переживают отдельных людей, которые служат им в качестве политиков. Следствием этого является то, что большинство политиков — и что именно интересно, их тем больше, чем дальше на правом политическом фланге они находятся — поступают чисто прагматически. Они не знают всей пьесы, в которой у них краткий выход на сцену, не могут и вовсе не желают знать её, а просто делают то, что представляется им необходимым в данный момент. Вследствие этого они часто становятся успешнее тех, кто преследует дальние цели и — в основном напрасно — пытается понять смысл целого. Есть даже политические агностики [14] (и часто это самые успешные политики), которые вовсе не верят в смысл целого. Например, Бисмарк: «Что есть наши государства и их сила и слава перед Богом, как не муравейники и пчелиные ульи, которые затаптывает копыто быка, или постигает судьба в образе пчеловода».

Другой тип политика, который желает служить истории или прогрессу и пытается претворить теорию в практику тем, что он служит своему государству или своей партии, а в то же время и провидению, находят в основном среди левых, и этот тип в основном менее успешен. Неудачников — политических идеалистов и утопистов — как песка на морском берегу. Тем не менее, некоторые великие люди достигли успеха и с такого рода политикой, прежде всего великие революционеры: например, Кромвель, Джефферсон, в нашем столетии Ленин и Мао. То, что их успех в действительности затем всегда выглядит по–иному — отвратительнее — чем в ожиданиях, нисколько не умаляет успеха как такового.

Что же до Гитлера — и это главная причина, почему следует быть весьма осторожным, неосмотрительно причисляя его к правым политикам — то он совершенно явно принадлежал к этому второму типу политиков. Он ни в коем случае не желал быть только политическим прагматиком, но — политическим мыслителем и постановщиком целей, «программатиком», как он называл это в своей необычной манере выражаться: в определенной степени не только Ленин, но и Маркс гитлеризма; и он был особенно горд тем, что в нем объединялись «программатик» и политик, что случается редко и лишь «в течение долгих периодов истории человечества». Впрочем, он совершенно правильно понял также, что политику, который работает по теории, по «программе», в общем случае гораздо тяжелее, чем чистому прагматику: «Ведь чем значительнее для будущего плоды труда человека, тем тяжелее борьба и тем реже успех. Но если все же раз в столетие он достанется кому–то, то возможно на склоне лет его озарит слабый лучик приближающейся славы».

Теперь, конечно же, известно, что Гитлеру досталась иная судьба. Что его «озаряло» в его последние дни, было чем угодно, но только не лучом приближающейся славы. Но полностью соответствует истине то, что он делал политику по разработанной им самим программе и тем самым делание политики скорее осложнялось, чем облегчалось. Можно даже пойти дальше и сказать, что он прямо–таки запрограммировал свое поражение. Картина мира, которую он себе представлял и на которой основывалась его программа, действительности как раз не соответствовала; и политика, которая ориентировалась на эту картину мира, могла достичь своей цели столь же успешно, как путешественник, пользующийся недостоверной картой.

Так что есть смысл ближе присмотреться к политическому мировоззрению Гитлера и отделить в нём ложное от верного, или по крайней мере от оправданного. Как ни странно, такая попытка до сих пор едва ли предпринималась. До 1969 года, когда Эберхард Джэкел в своей книге «Мировоззрение Гитлера» проанализировал неупорядоченную массу разбросанных в книгах и в речах его мыслей, литература о Гитлере никогда не хотела признавать, что такое мировоззрение вообще было; более того, господствовавшее до той поры мнение можно выразить словами английского биографа Гитлера Алана Буллока: «Единственным принципом нацизма было — власть и господство ради них самих». Это — ярко выраженная противоположность, например Робеспьеру и Ленину, у которых «стремление к власти … перекрывалось триумфом принципа». Гитлер считался — и многими, кто не разобрался в существе вопроса глубже, еще считается и сегодня, — чистым оппортунистом [15] и инстинктивным политиком.

Но как раз им он и не был. Гитлер, как бы ни доверял он в вопросах тактики и своевременности своему инстинкту — своей «интуиции», в своей политической стратегии он вполне ориентировался на прочные, даже твёрдые основополагающие идеи, которые он кроме того таким образом разложил по полочкам, что они образовали нечто вроде последовательной, даже если и слегка потрепанной по краям системы — «теории» в марксистском смысле. У Джэкела эта теория была так сказать, задним числом собрана из множества разбросанных фрагментов и отступлений от темы в политических сочинениях Гитлера. Но и Джэкел не переступил некоего порога: он критикует избыточное: «Среди цивилизованных людей нет нужды говорить о том, что это мировоззрение, средствами которого с самого начала и неприкрыто были исключительно война и убийство, пожалуй никогда и никем не было превзойдено в примитивности и жестокости». Истинная правда. В самом деле, нет никакого удовольствия в представлении о Гитлере как о политическом мыслителе, чтобы потребовался критический разбор его мировоззрения. Тем не менее это представляется необходимым — и по двум противоположным причинам.

С одной стороны потому, что из числа теоретических идей Гитлера гораздо больше, чем можно было бы подумать, продолжают жить, и именно ни в коем случае не только среди немцев, и даже не только среди сознательных последователей Гитлера. С другой же стороны потому, что пока ошибочное в этих идеях не будет четко отделено от более или менее верного, верное находится в опасности, что на него наложат запрет, только лишь потому, что Гитлер тоже так думал. Но дважды два остается четыре, хотя нет сомнений, что и Гитлер был согласен с этим выражением.

Вторая опасность тем больше, поскольку исходные позиции идей Гитлера почти всегда не являются оригинальными. Оригинальное — и почти всегда доказуемо ошибочное — это то, что он из них выводил, подобно тому, как он в своих архитектурных эскизах исходил из обычного классического стиля административных зданий, против которого нельзя ничего возразить, и затем он всего лишь придавал ему крикливые, спесиво–провокационные пропорции. Базовые представления, из которых он исходил, разделяли с ним большинство его современников; частично это были даже прописные истины типа «дважды два — четыре».

К примеру, прописной истиной является утверждение, что существуют разные народы, и (хотя со времен Гитлера это слово повсеместно стараются не употреблять) различные расы. Одной из почти повсеместно принятых в его время и сегодня еще весьма господствующих идей было и есть то, что государства и народы должны как можно более перекрывать друг друга, то есть государства должны быть национальными государствами. И точка зрения, что невозможно устранить войны из государственной жизни, лишь после Гитлера стала подвергаться сомнению, а на вопрос, как же однако их можно упразднить, и в наши дни не найден ответ. Это все только в качестве примера и как предостережение тому, что не следует все мысли и высказывания Гитлера отвергать как не подлежащие обсуждению лишь потому, что он это придумал и сказал. И не следует тем, кто относится к народам и расам как к реальностям (каковыми они и являются), или тем, кто говорит о национальном государстве и предполагает возможность войны, бросать в лицо убийственное имя «Гитлер». То, что Гитлер производил неверные математические действия, не отменяет числа как таковые.

Попытаемся же теперь кратко представить историко–политическую картину мира в понимании Гитлера, теорию «гитлеризма». Она выглядит примерно так:

Носителями всех исторических событий являются только народы или расы — ни классы, ни религии, и в сущности, даже не государства. История — «это представление хода событий борьбы за жизнь народа». Или еще так, к примеру: «Все события мировой истории — это только лишь выражение инстинкта самосохранения рас». Государство — это «в принципе только лишь средство для этой цели и полагает своей целью сохранение расового существования людей». Или несколько менее оборонительно: «Его цель лежит в сохранении и содействии развития общества физически и духовно однородных живых существ». «Внутренняя политика должна обеспечить народу внутреннюю силу для его внешнеполитического самоутверждения».

Это внешнеполитическое самоутверждение состоит в борьбе: «Кто хочет жить, тот следовательно воюет, а кто не желает драться в этом мире вечной борьбы, тот не заслуживает жизни», а борьба между народами (или расами) происходит обычно и естественным образом в виде войны. Верно подмечено, что «войны теряют характер отдельных более или менее мощных неожиданностей, вместо этого они группируются в естественную, само собой разумеющуюся систему основательного, хорошо обеспеченного и длительного развития народа». «Политика — это искусство проведения борьбы за жизнь народа в его земном существовании. Внешняя политика — это искусство обеспечения народу требующегося ему в данный момент жизненного пространства по величине и по качеству. Внутренняя политика — это искусство сохранения требующихся для этой цели сил народа в форме расовых ценностей и его численности». Если кратко, то политика — это война и подготовка к войне, а в этой войне речь прежде всего идет о жизненном пространстве. Это правило совершенно общее, для всех народов и даже для всех живых существ, потому что «их инстинкт самосохранения неограничен, как и стремление к продолжению рода, а ограничено напротив пространство, на котором происходит весь этот жизненный процесс. В этом ограничении жизненного пространства и кроется неизбежность борьбы за жизнь». Но особенно это относится к немецкому народу, которому «следует собрать свои силы для продвижения на тот путь, который выведет этот народ из нынешней стесненности к новым землям». Его главной целью должно стать «устранение диспропорции между численностью нашего народа и площадью наших земель — которые рассматриваются и как источник пропитания, и как основа для сильной политики государства».