Чтение онлайн

Иначе обстоит дело с его великогерманским национализмом, другим продуктом его жизни в Вене. Он произвел в 1913 году его первое политическое решение в жизни — решение об эмиграции в Германию.

Юный Гитлер был австрийцем, который ощущал себя не австрийцем, а немцем, и именно как чрезвычайно обойденным судьбой, несправедливо отстраненным от основания рейха и от самого рейха, брошенным всеми немцем. Тем самым он разделял чувства множества австрийских немцев своего времени. Имея за своей спиной всю Германию, австрийские немцы могли создавать свою многонациональную империю и властвовать в ней. С 1866 года их выставили за дверь Германии, в своем собственном государстве они остались в меньшинстве, надолго беззащитные перед лицом пробуждающегося национализма множества австрийцев поневоле, приговоренные к господству (теперь уже поделенному с венграми), для которого их сил и числа более было недостаточно. Из столь затруднительного положения можно вынести самые различные выводы. Юный Гитлер, который уже тогда был силен в выводах, рано сделал самый радикальный: Австрия должна распасться, но при этом распаде должен появиться Великогерманский Рейх, который включит в себя обратно всех австрийских немцев, а затем в силу своей особой роли снова будет господствовать над малыми государствами, которые станут сонаследниками при распаде Австро — Венгерской империи. В душе он уже чувствовал себя не подданным Австро — Венгрии, но гражданином этого будущего Великогерманского Рейха, и из этого он сделал выводы и для себя, и снова самые радикальные: весной 1913 года он эмигрировал.

Мы знаем ныне, что Гитлер эмигрировал в Мюнхен, чтобы избежать службы в австрийской армии. То, что это произошло не по причине трусости, подтверждается тем, что в 1914 году с началом войны он тотчас же вступил добровольцем в армию: только вот в немецкую армию, а не в австрийскую. Уже в 1913 году война витала в воздухе; и Гитлер не желал сражаться за дело, от которого он внутренне отрекся, и за государство, которое он считал пропащим. Тогда он был еще весьма далеко от того, чтобы хотеть стать политиком — да и как он, иностранец без профессии с немецком кайзеровском рейхе мог стать им? — но действия его уже тогда были политическими.

В войне Гитлер был политически удачлив. Только его антисемитизм оставался неудовлетворенным — если бы дела шли так, как он желал, то войну использовали бы для искоренения в рейхе «интернационалишма» (он писал это слово с буквой «ш», имея в виду при этом евреев [2] ). Но в остальном же четыре года прошли превосходно — победа за победой. Поражения были только у австрийцев. «У австрийцев дело пойдет так, как я всегда говорил», — пишет он со знанием дела мюнхенскому знакомому с фронта.

Теперь мы подходим к решению Гитлера стать политиком — одному их многих, которые он называл «наиболее тяжелыми в своей жизни». Объективно это стало возможным вследствие революции 1918 года. В кайзеровском рейхе для иностранца в том социальном положении, которое было у Гитлера, никогда не могло бы появиться основы для политической деятельности, разве что только в СДПГ [3] , с которой Гитлер однако никак не сочетался и которая в целом, что касается влияния на действительную государственную политику, была тупиком. Только революция освободила партиям путь к государственной власти и одновременно столь сильно потрясла традиционную партийную систему, что и новые партии получили шанс — в 1918 и в 1919 годах массово происходили основания новых партий. И австрийское гражданство Гитлера вовсе не было теперь препятствием для активного участия в немецкой политике. Присоединение «Немецкой Австрии», как тогда называли ее, хотя и было запрещено державами–победительницами, с 1918 года страстно желалось по обе стороны границы и внутренне было предвосхищено, так что австриец в Германии практически не считался иностранцем. А социальных барьеров после революции, которая устранила власть и привилегии знати, для немецкого политика вообще больше не существовало.

Мы особо подчеркиваем это потому, что это часто ускользает от внимания. Гитлер, насколько известно, вошел в политику как заклятый враг революции 1918 года, «Ноябрьского предательства», и по этой причине с трудом воспринимаешь его в качестве производного этой революции. Но объективно так оно и было, так же как и Наполеон был продуктом Французской Революции, которую он в известном смысле победил. Оба они без предшествующей революции были немыслимым явлением. Оба они также не восстановили ничего, что ликвидировала революция. Они были её врагами, но воспользовались её наследием.

Также и субъективно ноябрь 1918 года дал толчок к решению Гитлера стать политиком, даже если в действительности он пришел к этому решению лишь осенью 1919 года. Но ноябрь 1918 года был его опытом пробуждения. «Никогда снова не должно быть и не будет в Германии ноября 1918 года» — это его высказывание было после множества политических мечтаний и умозрительных рассуждений его первым политическим проектом, первой конкретной целью, которую поставил себе молодой частный политик — а впрочем, и единственным, чего он действительно достиг. Во время Второй мировой войны действительно не произошло снова ноября 1918 года: ни своевременного прекращения войны, ни революции. Гитлер все это предотвратил.

Проясним себе, что же содержится в этом «Никогда снова ноябрь 1918». Здесь очень много всего. Во–первых, следует сделать невозможной следующую революцию в положении, подобном тому, как было в ноябре 1918 года. Но во–вторых — а иначе же первое повисает в воздухе — здесь намерение снова создать подобное положение. И это означает, уже в-третьих, что следует снова предпринять проигранную или предательски прерванную войну. В-четвертых, война должна быть снова предпринята исходя из внутреннего положения, в котором не будет никаких потенциально революционных сил. Отсюда недалеко и до пятого: ликвидации всех левых партий — и почему же тогда уж заодно не всех партий? Поскольку однако то, что стоит за левыми партиями, рабочий класс, невозможно ликвидировать, следует их политически склонить на сторону национализма, и это означает, в-шестых, что следует предложить им социализм, во всяком случае некий вид социализма, а именно национал–социализм. А их существовавшую до сих пор веру — марксизм — следует (это в-седьмых) — уничтожить, и это означает — в-восьмых — физическое уничтожение марксистских политиков и интеллектуалов, среди которых, слава богу, великое множество евреев, так что — в-девятых, и это самое старое желание Гитлера — можно одновременно уничтожить и всех евреев.

Отсюда видно, что внутриполитическая программа Гитлера в то мгновение, когда он вошел в политику, оформилась почти полностью. Между ноябрем 1918 и октябрем 1919, когда он стал политиком, у него было достаточно времени, чтобы все уяснить для себя и привести в систему. И следует отдать ему должное, что он не был обделен талантом уяснять что–либо и делать из этого выводы. Этого было ему не занимать уже во времена его молодости в Вене, а равным образом и мужества теоретические (а именно радикальные) выводы затем столь же радикально претворять в практику. Разумеется, примечательно также то, что все это умозрительное построение базируется на ошибке: а ошибка в том, что революция была причиной поражения. В действительности же она была его следствием. Но это заблуждение вместе с Гитлером разделяли очень многие немцы.

Внешнеполитической программы опыт пробуждения 1918 года ему еще не подарил. Её он выработал лишь в последующие шесть или семь лет, но мы хотим здесь совсем коротко её обрисовать. Сначала здесь было только намерение в любом случае возобновить прерванную — по мнению Гитлера преждевременно — войну. Затем пришла мысль — развязать новую войну не просто как повторение прежней, но при новой, более благоприятной конъюнктуре союзов, с использованием противоречий, которые во время и после Первой мировой войны взорвали вражескую коалицию. Фазы, в которые развивалась эта мысль, и различные возможности, с которыми играл Гитлер в 1920–1925 годах, мы здесь опустим; о них можно прочитать в других книгах. Во всяком случае, конечным результатом, изложенным в «Майн Кампф», был план, предусматривавший Англию и Италию в качестве союзников или благожелательных нейтралов, государства–наследники Австро — Венгрии и Польшу — как вспомогательные нации, Францию — как заранее нейтрализуемого побочного врага, а Россию — в качестве главного врага, которого следует завоевать и надолго поработить, чтобы сделать из нее немецкое жизненное пространство, «германскую Индию». Таков был план, который лежал в основе второй мировой войны, правда с самого начала события пошли не по нему, поскольку Англия и Польша не приняли предназначенных им ролей. Мы еще не раз вернемся к этому. Здесь же, где мы имеем дело с политическим развитием Гитлера, мы не можем дольше на этом останавливаться.

Теперь перед нами вхождение Гитлера в политику и в публичность осенью и зимой 1919–1920 гг. Это был его опыт прорыва — после опыта пробуждения в ноябре 1918 г. И притом прорыв состоял не столько в том, что он быстро стал ведущим человеком в Немецкой рабочей партии, которая вскоре была переименована в Национал–социалистическую немецкую рабочую партию. Для этого немного требовалось. Партия в то время, когда он в нее вступил, была неприметным «кружком из задних комнат» с менее чем сотней малозначимых членов. Опыт прорыва состоял для Гитлера в том, что он открыл в себе свою силу оратора. Этот день можно датировать точно: 24 февраля 1920 года, когда Гитлер с решающим успехом держал свою первую речь перед массовым собранием.

Известна способность Гитлера превращать собрания самых различных людей — чем больше и чем смешаннее, тем лучше — в гомогенную, пластичную массу, переводить эту массу в своего рода состояние транса и затем как бы доводить до коллективного оргазма. Собственно говоря, способность эта основывалась не на ораторском искусстве — речи Гитлера шли медленно и с запинанием, в них было мало логики и иногда вообще не было ясного содержания; кроме того, они произносились хрипло–шершавым, гортанным голосом. Но это была гипнотическая способность, способность концентрированной силы воли каждый раз овладевать коллективным подсознанием. Это гипнотическое воздействие на массы было для Гитлера его первым (и на долгое время единственным) политическим капиталом. Насколько сильным оно было — на этот счет существуют бесчисленные свидетельства оказавшихся под его влиянием.