Чтение онлайн

Однако еще важнее, чем воздействие на массы, было воздействие на самого Гитлера. Понять это можно лишь представив себе, как должно повлиять на человека, не без оснований считающего себя импотентом, неожиданное открытие — что он в состоянии осуществить Чудо Потенции. Уже раньше Гитлер среди своих фронтовых товарищей из своего обычно молчаливого состояния при случае впадал в неожиданную буйную разговорчивость и пыл, когда речь заводилась о том, что внутренне его волновало: политика и евреи. Тогда он этим возбуждал только враждебность и приобрел репутацию «чокнутого». Теперь же «чокнутый» неожиданно оказывается властителем масс, «барабанщиком», «королем Мюнхена». Из молчаливого, ожесточенного высокомерия непризнанного тем самым получилась опьяняющая самоуверенность успешного.

Он знал теперь, что может нечто такое, чего не может никто другой. Он уже также точно знал, по крайней мере во внутриполитической области, чего он хотел; и он не мог не заметить, что из остальных, прежде всего многообещающих политиков правого крыла, в котором он в последующие годы стал значимой фигурой, никто в действительности не знал точно, чего он хочет добиться. Вместе это должно было придать ему чувство исключительности, к которому у него, и как раз как у неудачника и «непризнанного», была склонность. Из этого постепенно развилось пожалуй действительно величайшее и произведшее переворот решение его политической жизни: решение стать Фюрером.

Это решение нельзя точно датировать, и оно также не было вызвано каким–то определенным событием. Можно быть уверенным, что в начальные годы политической карьеры Гитлера его еще не было. Тогда Гитлер был еще удовлетворен тем, что стал оратором на выборах, «барабанщиком» национального движения пробуждения. У него еще было уважение перед поверженными важными людьми кайзеровского рейха, которые тогда собрались в Мюнхене и вынашивали имперские планы самого различного вида, особенно перед генералом Людендорфом, который в последние два года войны был главой немецкого военного руководства и теперь фигурировал как непризнанная центральная фигура всех мятежных правых движений.

При более близком знакомстве это уважение исчезало. К осознанию надежного господства над массами, которым он ни с кем не делился, у Гитлера постепенно присоединилось чувство политического и интеллектуального превосходства над всеми мыслимыми конкурентами. Когда–нибудь к этому должно было прибавиться и еще одно знание — вовсе не само собой разумеющееся — что в этой конкуренции речь идет вовсе не только о дележе постов и иерархии в будущем правом правительстве, но в действительности о никогда доселе не существовавшем: положении всемогущего, не ограниченного никакой конституцией или разделением властей, не связанного никаким коллегиальным управлением диктатора навсегда.

Здесь становится заметным тот вакуум, который оставило исчезновение монархии и который не могла заполнить Веймарская Республика, поскольку она не была принята ни революционерами ноября 1918, ни их противниками, но оставалась, по известному меткому выражению, «республикой без республиканцев». В начале двадцатых годов появилось мнение, в котором было, говоря словами Якоба Буркхардта, «стремление к чему–то такому, что подобно прежней власти, будет непреодолимо» и которое «работало на кого–то». И не только лишь в качестве замены утраченному кайзеру большая часть нации с нетерпением ждала «кого–то», но и еще по другой причине: от тоски по проигранной войне и от беспомощной злобы против воспринятого оскорбительным навязанного мирного договора. Поэт Штефан Георге выразил широко распространенное настроение, когда в 1921 году он пророчески писал:

Ну прямо как про Гитлера сказано! Даже «истинный символ», а именно свастика, уже десятилетиями украшала (разумеется, без антисемитского подтекста) книги Штефана Георге. И более позднее стихотворение Георге, написанное в 1907 году, действует как раннее видение Гитлера:

«Человек! Деяние! Столь томящийся народ и верховная власть. Не надейся ни на одну из этих канцелярских крыс! Возможно тот, кто долгие годы сидел при них, спит в их застенках: поднимись и сверши дело» [4] .

Маловероятно, что Гитлер знал стихи Георге, но он знал широко распространенное настроение, которое они выражали, и оно на него действовало. Тем не менее, решение самому быть тем «человеком», которого все ждали и от которого они ожидали чуда, без сомнения требовало определенной первобытной отваги, которой, кроме как у Гитлера, и тогда и потом не было ни у кого. В первом томе «Майн Кампф», надиктованном в 1924 году, это решение обосновывается как полностью созревшее, и при основании партии заново в 1925 году оно в первый раз было формально осуществлено. В новой НСДАП отныне и навсегда была теперь только одна воля: фюрера. То, что решение быть фюрером позже было воплощено в гораздо более широких рамках, в плане внутреннего политического развития Гитлера является гораздо меньшим скачком, чем предыдущее решение — вообще отважиться на это.

Между тем прошло (в зависимости от того, как считать) шесть, девять или даже десять лет — ведь полного всесилия никому не подотчетного «фюрера» Гитлер достиг даже не в 1933 году, а лишь в 1934, со смертью Гинденбурга — и было Гитлеру сорок пять лет, когда он стал Фюрером. Но тем самым перед ним встал вопрос, сколь много из своей внутри– и внешнеполитической программы он сможет осуществить в оставшиеся годы жизни. И на этот вопрос он ответил самым необычным — и сегодня еще не повсеместно известным — своим политическим жизненным решением, первым полностью державшимся в тайне. Его ответ был таким: всё! И этот ответ заключал в себе некую чудовищность: а именно подчинение своей политики и своих политических расписаний предполагаемой длительности его земной жизни.

Это в буквальном смысле беспримерное решение. Принимается в расчет: человеческая жизнь коротка, государства и народы живут долго. На этом не только как само собой разумеющееся основаны все конституции государств, как республиканских, так и монархических, но и «великие люди», которые хотят «делать историю», подстраиваются под это — неважно, по рассудку или по инстинкту. Например, никто из четверых, с кем мы уже сравнивали Гитлера, не провозглашал и не практиковал своей незаменимости. Бисмарк построил могущественное, но вполне ограниченное учреждение в виде запланированной на длительный срок конституционной системы, и когда он был вынужден оставить это учреждение, он его оставил — ворча, но послушно. Наполеон пытался основать династию. Ленин и Мао организовали партии, которые они основали в то же время как места взращивания своих наследников, и в действительности же эти партии произвели способных наследников, а неспособных — выключали из системы, пусть даже порой путем кровавых кризисов.

Ничего подобного при Гитлере. Он осознанно настраивал всё на свою собственную незаменимость, на вечное «Я или хаос», можно почти что сказать — на «После меня всемирный потоп». Конституции нет; династии нет — она была бы тоже несвоевременной, не говоря уже о страхе Гитлера перед браком и о его бездетности; но также нет и поистине государствообразующей, выдвигающей вождей и нацеленной на длительное функционирование партии. Партия была для Гитлера всего лишь инструментом его личного вхождения во власть; у неё никогда не было Политбюро, и он не дал выйти из неё кронпринцам. Он отказывался смотреть дальше границ своей жизни и заботиться о будущем. Всё должно было произойти только через него самого.