Чтение онлайн

Будем говорить конкретно. В чём отличалась жизнь огромного большинства немцев в Третьем Рейхе, которые не были отверженными и преследуемыми ни по расовым, ни по политическим основаниям, от жизни в догитлеровской Германии и также в Федеративной республике, но в чём однако она была похожа как два яйца на жизнь в ГДР, это то, что она в наибольшей степени происходила во внесемейных обществах или коллективах, от участия в которых для большинства, независимо от того, было ли членство в них теперь официально–принудительным или нет, невозможно было уклониться. Школьник принадлежал к «Юнгфольк» [7] , как в настоящее время в ГДР к Юным Пионерам, молодые люди находили второй дом в гитлерюгенде, как в Свободной Немецкой Молодежи, мужчины крепкого возраста занимались военным спортом в СА или в СС, подобно как в ГДР — в Обществе Спорта и Техники, женщины занимались в Немецком Женском Обществе (аналог: Демократический Союз Женщин), а из кого выходил толк или кто хотел сделать карьеру, тот состоял в партии, прежде в Третьем Рейхе, как в настоящее время в ГДР, не говоря уже о сотнях национал–социалистических (соответственно социалистических) объединений по признаку профессии, хобби, спорта, образования и проведения свободного времени (Сила через радость! [8] Красота работы!). Само собой разумеется, что песни, которые пелись, и речи, которые произносились, были тогда в Третьем Рейхе другими, чем сегодня в ГДР. Но занятия — туризмом, марширование и походы, пение и костры, любительские занятия изготовлением чего–либо, гимнастика и стрельба — их невозможно различить, так же как и чувства защищенности, товарищества и счастья, которые процветали в таких сообществах. Гитлер был в этом вне сомнения социалистом — даже очень успешным социалистом — тем, что он принуждал людей к этому счастью.

Было ли это счастьем? Или же принуждение к этому воспринималось опять как несчастье? Люди в сегодняшней ГДР часто стремятся убежать от своего принудительного счастья; но когда они попадают в Федеративную республику, столь же часто они сетуют на одиночество, которое является оборотной стороной личной свободы. В Третьем Рейхе часто происходило подобное. Мы не будем здесь разрешать вопрос, кто счастливее: социализированный человек или живущий индивидуально.

Читатель вообще должен был заметить (возможно с неприятным изумлением), что мы в этой главе, которая имеет дело с достижениями Гитлера, весьма воздерживаемся от оценок. Причина находится в природе самого предмета. Достижения как таковые морально нейтральны. Они могут быть лишь хорошими или плохими, но не добрыми или злыми. Гитлер наделал много зла, и в последующих главах мы будем иметь предостаточно поводов, чтобы морально проклясть его. Но не следует проклинать его по ложным основаниям — ошибка, которая в его время жестоко отомстила и которая и сегодня еще часто повторяется. «Только не делай для меня дьявола ничтожным! [9] " Всегда было велико искушение принизить Гитлера, у которого, конечно же, были свои убогие и смешные черты; оно и сейчас тем более таково, поскольку он потерпел поражение. Не следует слишком быстро поддаваться этому искушению.

Несомненно, что люди по праву не решаются назвать его «великим человеком». «Сильные разрушители совсем не являются великими», — сказал Якоб Буркхардт, и конечно же, Гитлер проявил себя в качестве сильного разрушителя. Но, без всякого сомнения, он проявил себя также (и не только в разрушении) как орудие достижений большого калибра. Без его совершенно необычной силы достижений катастрофа, которую он вызвал, была бы менее разрушительной. Но не следует упускать из внимания, что его путь в пропасть шёл через высокую вершину.

Иоахим Фест в введении к своей биографии Гитлера ставит интересный мысленный эксперимент. Он пишет: «Если бы в конце 1938 года Гитлер пал жертвой покушения, то лишь немногие бы помедлили назвать его величайшим государственным деятелем немцев, возможно даже завершителем их истории. Агрессивные речи и Майн Кампф, антисемитизм и концепция мирового господства по всей вероятности были бы забыты как фантазии ранних лет […] Шесть с половиной лет разлучили Гитлера с этой славой». И, как пишет Фест в другом месте своей книги, «Шесть лет с гротескными заблуждениями, ошибки одна за другой, преступления, судороги, грёзы уничтожения и смерть».

Разумеется, Фест не имеет в виду, что заблуждения, ошибки и преступления Гитлера начались только в последние шесть лет; как раз Фест в своей книге выдающимся образом выводит, сколь глубоко в прошлое Гитлера простираются их корни. С другой стороны Фест полностью прав в том, что они полностью сказались или раскрылись лишь во второй половине его правления, а в первой половине были перекрыты неожиданными и самим Гитлером имевшимися в виду лишь подготовительно достижениями и успехами. Фест прав еще и в том, что осень и зима 1938–1939 гг. представляли кульминационный пункт карьеры Гитлера: до этого момента у него было постоянное восхождение; с этого времени готовились — он сам их готовил — снижение и низвержение. Конечно же, большинство немцев, если бы в то время он стал жертвой покушения (или несчастного случая, или инфаркта), поверили бы в то, что в его лице они потеряли одного их своих величайших людей. Но были ли бы они тем самым правы, и можно ли сегодня еще думать так в ретроспективе об умершем в 1938 году Гитлере?

Мы полагаем: нет, и это так по двум причинам.

Первая состоит в том, что Гитлер решился на войну, которая должна была поставить на карту все его предшествующие достижения, уже осенью 1938 года. Уже в сентябре 1938 года Гитлер стремился к войне, и еще в стенографических записях Бормана февраля 1945 года он сожалел о том, что не начал её тогда: «С военной точки зрения мы были заинтересованы в том, чтобы её (войну) начать годом раньше… Но я не мог ничего сделать, поскольку англичане и французы в Мюнхене приняли все мои требования». И уже в ноябре 1938 года в речи перед главными редакторами внутренней прессы страны он признал, что все его обещания мира прошедшего года были маскировкой:

«Обстоятельства вынуждали меня долгие годы говорить почти исключительно о мире. Только при продолжающемся акцентировании немецкого стремления к миру и мирных намерений было возможно для меня дать немецкому народу … вооружение, которое было необходимо как предпосылка для следующего шага. Само собой разумеется, что такая проводимая в течение многих лет пропаганда имеет также и свои сомнительные стороны, ведь она очень легко может привести к тому, что в головах многих людей установится точка зрения, что нынешний режим идентичен с решением и волей сохранять мир при любых обстоятельствах. Это, однако, не только привело бы к неверной оценке постановки целей этой системы, но это прежде всего привело бы к тому, что немецкая нация наполнится духом, который надолго в качестве пораженчества отнял бы как раз успехи нынешнего режима и он их непременно отнимет».

Витиевато выражено, но достаточно ясно. Открытым текстом это означает, что не только заграница, но и немцы в течение долгих лет вводились в заблуждение его речами о мире. И немцы поверили ему; их желания о пересмотре результатов Первой мировой войны были умиротворены. В 1939 году они вступали в войну не с воодушевлением, как в 1914, а со смущением и подавленностью. Достижения Гитлера в 1933–1938 гг. по меньшей мере наполовину были обязаны также тому обстоятельству, что они воплощались без войны. Если бы немцы осознавали, что они всегда служили только подготовке к войне — возможно, что многие из них все же думали бы об этом иначе; и если бы они это пережили бы лишь позже (в историческом исследовании вряд ли возможно было бы избежать, чтобы не вскрыть этого) — казался ли бы им тогда еще Гитлер одним из величайших деятелей Германии?

Однако имеет смысл направить мысленный эксперимент Феста еще и в другую сторону. Несомненно: при известии о неожиданной смерти Гитлера осенью 1938 года у большинства немцев сначала было бы чувство, что они потеряли своего величайшего государственного деятеля. Но это чувство вероятно продержалось бы лишь несколько недель. Ведь затем все бы с ужасом увидели, что у них нет больше функционирующей государственности — что Гитлер втихомолку разрушил её уже к 1938 году.

Как бы пошло дело дальше? У Гитлера в 1938 году не было преемника, и не было конституции, по которой мог бы быть избран преемник, и не было никаких органов, которые бы имели несомненное право и несомненную силу поставить такового. Веймарская конституция больше не действовала, но она так и не была замещена другой. Поэтому в государстве отсутствовали органы, через которые оно могло дать нового верховного правителя. Возможные кандидаты в преемники опирались каждый на государство в государстве: Геринг на люфтваффе, Гиммлер на СС, Гесс на партию (о которой в этой связи следует заметить, что она, собственно говоря, стала уже почти столь же недееспособной, как и СА); и затем была конечно же еще армия, чьи верховные генералы еще как раз в сентябре 1938 года были почти готовы совершить путч. В общем и целом — государственный хаос, который удерживался вместе и маскировался только личностью Гитлера, и который в отсутствие этой личности безжалостно был бы разоблачен. И этот хаос был созданием Гитлера — если хотите, его достижением; достижением разрушения, которое вплоть до нынешних дней едва ли замечается, поскольку оно в заключение поднялось и погибло в еще более всеохватывающем разрушении.

Ранее при рассмотрении жизни Гитлера мы натолкнулись на довольно чудовищный факт, что он свой политический график подчинил своей личной ожидаемой продолжительности жизни. Теперь же мы натолкнулись (совершенно с другого направления) на нечто подобное: именно, что он способность функционирования государства осознанно разрушил в пользу своему личному всемогуществу и незаменимости, и именно с самого начала. Способность функционирования государства основывается на его конституции, которая может быть написанной или не написанной. Но Третий Рейх по меньшей мере с осени 1934 года не имел ни написанной, ни ненаписанной конституции, и он не признавал и не соблюдал основных прав, которыми ограничивается власть государства по отношению к гражданам, не имел также даже безусловно необходимого минимума конституции, а именно регламента работы органов, который ограничивает полномочия различных государственных органов относительно друг друга и тем самым обеспечивает их осмысленную совместную деятельность. Наоборот, Гитлер умышленно установил такое положение вещей, при котором различные самостоятельные носители власти безгранично конкурировали и пересекались друг с другом, стояли рядом и против друг друга, а на вершине всего только он. Только таким образом он мог обеспечить себе полностью неограниченную свободу действий во всех направлениях, которую он хотел. Потому что у него было совершенно правильное ощущение, что любой конституционный порядок ограничивает также и власть самого могущественного из конституционных органов: по крайней мере и самый могущественный человек конституционного государства наталкивается на ограничение полномочий, он не может приказать всем и всё; и обеспечивается по крайней мере то, что и без него все дела будут идти дальше. Но и того, и другого Гитлер не желал, и по этой причине он ликвидировал всякую конституцию. Он желал быть не первым слугой государства, но Фюрером — абсолютным властелином. И он правильно понял, что абсолютное господство невозможно в условиях ненарушенной государственности, а возможно лишь в прирученном хаосе. Поэтому с самого начала он государство заместил хаосом — и следует отдать ему должное, что он, пока был жив, умел им управлять. Но, разумеется, его смерть даже на высоте его достижений, осенью 1938 года, сделала бы созданный им хаос очевидным — и тем самым его посмертная слава была бы изрядно скомпрометирована. Существует и еще нечто иное, что побуждало Гитлера к разрушению государства. При внимательном изучении Гитлера у него обнаруживается некая черта, которую можно обозначить как боязнь закрепления результатов, возможно еще лучше — как страх перед любой окончательностью. Это как если бы нечто в нем страшилось устанавливать границы не только своей власти через государственный порядок, но даже своей воле путем точной постановки целей. Германский Рейх, руководство которым он принял, и сам Великогерманский Рейх, до которого он расширил его в 1938 году, никогда не были для него чем–то, что он должен укреплять и сохранять, но всегда были только трамплином к другому, гораздо большему рейху, который возможно был бы уже вовсе не просто немецким рейхом, а именно «великогерманским», и которому он в своих мыслях никогда не устанавливал географических границ — была только постоянно передвигавшаяся «оборонительная граница», которая должна была закрепиться возможно на Волге, возможно на Урале, а может быть и только лишь на Тихом океане. Когда он в уже много раз цитируемой речи 28 апреля 1939 года хвастался, что он «восстановил тысячелетнее историческое единство немецкого жизненного пространства», то он не высказал того, что он думал на самом деле: «жизненное пространство», которого он добивался, лежало далеко на востоке, и оно было не историческим, а футуристическим. Гораздо раньше он позволил промелькнуть кусочку своих истинных мыслей в также уже цитировавшейся речи от 10 ноября 1938 года, когда он говорил о «каждый раз снова следующем шаге», для которого следует внутренне подготовить немецкий народ. Однако если каждый шаг снова и снова должен быть лишь подготовкой для последующего, то нет причины где–либо остановиться и достигнутое — или вовсе лишь данное — длительно укреплять в качестве государства. Наоборот, прочное следовало сделать подвижным и дать ему импульс движения, все должно быть временным и из этой временности совершенно автоматически стремиться к постоянному изменению, увеличению, расширению.

Германский Рейх должен был прекратить свое существование в качестве государства, чтобы полностью превратиться в инструмент завоевания.

С этой точки зрения нет большего антагонизма, чем между Гитлером и Бисмарком, который стал политиком мирного развития, когда он достиг достижимого. Но и сравнение с Наполеоном будет здесь поучительно. Наполеон, как и Гитлер, потерпел поражение в качестве завоевателя, но из его достижений в качестве французского государственного деятеля осталось существовать многое: его великие труды по законодательству, его система воспитания; да и его четкое государственное устройство с департаментами и префектами существует и в настоящее время, как он его установил, несмотря на все происшедшие с тех пор изменения формы государства. Гитлер же не установил никакого государственного устройства, и его достижения, которые в течение десяти лет потрясали немцев и заставляли весь мир затаивать дыхание, были мимолетны и исчезли бесследно — не только потому, что они окончились катастрофой, но и потому, что они никогда не планировались на окончательность. Гитлер, как чистый чемпион по достижениям, возможно, был даже сильнее Наполеона. Но вот кем он не был никогда, так это государственным деятелем.