Чтение онлайн

— Что ж вас так разволновало? — насмешливо спросил Юрлов.

— Только одно, — ответил я. — Весьма вероятно, что отец ребенка и есть убийца. Других причин убивать Анну Шмиль я не вижу.

— Отдаю должное вашей проницательности! — одобрительно хмыкнул Михайло Яковлевич, потерев руками словно перед трапезой. — А теперь позвольте задать вам вопрос: не замечали ли вы покойную в обществе Кубацкого, Скальцова или отца Ксенофонта?

— Господин следователь, по логике событий и к своей пользе, я сейчас должен был бы вам ответить: да, мол, я несколько раз видел Анну Шмиль беседующей о чем-то с Кубацким, видел ее, дающей пощечину святому отцу, и однажды лицезрел валяющегося в ее ногах г-на Скальцова… Но я — человек чести и не могу лгать ради одного только снятия с себя подозрений, а потому отвечу так: к сожалению, я ни разу за все лето не видел Анну в обществе этих господ! Единственно только… — замялся я.

— Так-так… — подался Юрлов вперед еще более прежнего, почти зависнув в воздухе и рискуя вообще скатиться с кресла.

— …Я боюсь показаться необъективным, это всего лишь, так сказать, наблюдения стороннего лица, но мне казалось, что отец Ксенофонт и Сергей Диомидович… как бы выразиться поделикатнее… несколько неравнодушно посматривали на покойную.

— А Кубацкий?

— Что до Вадима Викентьевича, то, боюсь, он вообще либо демонстративно не замечал ее, либо попросту не знал об ее существовании.

— Я правильно вас понял — вы изволили выразиться «демонстративно»? — с хваткой бульдога вцепился в меня Юрлов. — Да как же возможно было не заметить такую красавицу и тем более не знать о ней? Господин Кубацкий производит впечатление натуры, искушенной по части женщин и знающей в этом вопросе толк, весьма сомневаюсь, чтобы он мог пройти мимо нее… Может, это была лишь игра с его стороны?

— Господин бывший следователь! — начал я терять терпение. — Позвольте вам заметить, что я — дворянин, и мне не пристало, хотя бы и со скуки, следить за обитателями имения, а тем более — за простолюдинкой, будь она хоть боттичеллиевской Мадонной! Все, что я мог вам ответить — я ответил, более не имею сообщить ничего и прошу закончить этот бесконечный допрос.

— Да за что же вы осерчали на старика? — примирительно растянулся в обезоруживающей улыбке Юрлов. — Неужто ж не понимаете, что произошло убийство, — дело нешуточное… Коли князь попросил помочь, так я и помогаю по мере скромных своих возможностей, а сердиться на меня не надо, голубчик, ни к чему это… Давайте-ка мы вместе с вами спустимся да позавтракаем, да по рюмочке ликерчика выпьем, — и он открыто протянул мне мягкую, теплую свою ладонь, которую я, сразу оттаяв, и пожал.

Внизу завтракать почти уж закончили — за столом сидели, тихо о чем-то переговариваясь, только Кубацкий и Скальцов. Встретив нас с неприязненными лицами, оба, словно сговорившись, замолчали, демонстративно уставившись в пустые тарелки. Удобно устроившись, Юрлов попросил прислугу принести ему двойную порцию яичницы и чаю, откинулся на спинку и, с усмешкою оглядев обоих, сладко зевнул в кулачок. Вадим Викентьевич нервно отбил барабанную дробь по скатерти и, осклабившись, поинтересовался:

— Что ж, как продвигается следствие, господин Юрлов? Долго мне еще пребывать в положении арестанта?

— Сие не от меня зависит, любезнейший Вадим Викентьевич, — отвечал Юрлов, лукаво поблескивая глазками из-под черепашьих век.

— Вот как? — нервно переспросил Кубацкий. — А от кого, позвольте полюбопытствовать? От Павла Владимировича? Или, может быть, от дождя? Возможно, проще будет заплатить этому… как его… Силантию рублей двадцать, чтобы он как-нибудь добрался до станции и телеграфировал в город о наших проблемах? Думаю, тогда они пришлют кого-нибудь, кто будет действовать более разумно и избирательно…

— Силантий до станции не доберется даже за сто рублей, и вы прекрасно это знаете, — любезно парировал резкие выпады Кубацкого Юрлов. — Что касается кого-нибудь другого, то я с радостью изложил бы ему свои выводы и с величайшим наслаждением перешел бы на положение простого гостя в доме князя. Поверьте, мне не доставляет никакого удовольствия держать вас под арестом, равно как и остальных, без сомнения, прекраснейших и достойнейших людей — под подозрением. А что касается вашего вопроса, то в настоящий момент продвижение следствия зависит только от степени откровенности — вашей, батюшки и господ Беклемишева и Скальцова. Вот мы с Павлом Владимировичем с утречка уже побеседовали по душам, и многое стало на свои места. Того же жду от вас!

— В таком случае, что же вы хотите услышать? — терпеливо выслушав Юрлова, вскинулся Кубацкий. — Я готов вам поведать даже интимные тайны своей семьи, лишь бы снять с себя оскорбительный и неудобный статус арестанта.

— Вадим Викентьевич, меня совершенно не интересуют интимные тайны вашей семьи, — глядя на Кубацкого, тихо произнес Михайло Яковлевич. — Но зато мне крайне любопытны обстоятельства ваших отношений… с Анной Шмиль!

Немая пауза, последовавшая после этих слов, прервалась звоном чайной ложечки, некстати выпавшей из рук Скальцова.

— Я не совсем вас понимаю, сударь, — справившись с собою, ледяным тоном произнес Кубацкий.

— А и понимать тут нечего, любезнейший Вадим Викентьевич, — с трудом нагнувшись за ложкой и протянув ее смутившемуся отчего-то Скальцову, безразличным тоном ответил Юрлов. — Помните, я вчера показывал всем тетрадочку — дневник покойной? Так вот, к сожалению для вас и к счастью для следствия, убитая была достаточно… откровенна на его страницах…

Кубацкий изменился в лице — второй уже раз за какие-то пятнадцать часов. Признаться, я и ожидать не мог, что невозмутимый апологет дендизма способен на такое: если бы он носил монокль, я готов был бы держать пари, что и ночью сей предмет не выпадет из его глазницы ни при каких обстоятельствах! Неужто и в самом деле правда, что дикарка Анна и Кубацкий… Нет, я, наверное, плохо разбираюсь в людях!

— Я могу ознакомиться с этим документом? — потухшим голосом спросил Вадим Викентьевич.

— Конечно, нет, — неожиданно развеселился Юрлов. — Вы же должны понимать, тайна следствия и все такое… Таким образом, голубчик, я могу просуммировать некоторые факты: амурные отношения с покойной, находившейся к тому же на третьем месяце беременности — да, да, господа! Именно так! — раз, необъяснимая отлучка на промежуток времени, достаточный для совершения убийства, — два, портсигар, найденный на месте убийства, — три… Поверьте, Вадим Викентьевич, такого набора доказательств с лихвой хватило бы даже для самого нерадивого следователя. Я же, смею надеяться, к таковым не отношусь, по крайней мере, сам о себе придерживаюсь иного мнения… Да вот и Сергей Диомидович подтвердить может, как-никак давно знакомы! И мой вам совет: бросьте свой обычный снисходительный тон, меня им не проймешь, вон, на Дарью Аркадьевну впечатление им производите, а я, сударь мой, такого повидал за тридцать лет службы, что ваше англичанство, право, для меня — что капризы пятилетнего мальчика для старой няни, ей-богу!

— Послушайте, а вы не допускаете мысли, что все это — чей-то хитроумный замысел, что я просто пал жертвой обстоятельств? — глухо спросил Кубацкий, невидящими глазами уставясь в одному лишь ему видимую точку на скатерти.

— Отчего же не допускаю? Очень даже допускаю, — охотно согласился Юрлов. — Но пока других фактов у меня нет, если не считать подозрительные отлучки святого отца, Сергея Диомидовича и господина Беклемишева… А факты, увы, свидетельствуют против вас! Посему я вынужден вас расспросить поподробнее, с пристрастием, о сути ваших отношений с покойной.

— При всех? — совершенно растерялся Кубацкий.

— Зачем же при всех, — успокоил его Юрлов. — Вот сейчас позавтракаю, по рюмочке с Павлом Владимировичем, как договаривались, выпьем — да и уединимся с вами на часок-другой!

— А про беременность, извините, вы тоже из дневника узнали? — недоверчиво фыркнул Скальцов.

— А уж этого, извините, я вам сказать не могу, Сергей Диомидович, — мельком взглянув на меня, точно жалея, что неосмотрительно посвятил меня в служебную тайну, отрезал Юрлов. — Человек вы опытный, меня достаточно знаете и можете вспомнить, что голословно я ничего не утверждаю. Частично ваше любопытство смогу удовлетворить только при приватной беседе — надеюсь, вы не откажете мне в ней сегодня!