Замок на гиблом месте. Забавы Танатоса
Шрифт:
Кубацкий: — Вы совершенно правы. Я, конечно, питаю к Дарье Аркадьевне и к Аркадию Матвеевичу симпатию, но не до такой степени, чтобы связываться узами брака. Да вы посмотрите на нее — разве это возможно? Да я либо на следующий день привяжу ее к креслу и заткну рот кляпом, либо сбегу за границу — от греха подальше!
Юрлов: — Откровенно… и цинично! Бедное семейство Кашиных — они-то в вас видели жениха Дарьи Аркадьевны! А, кстати, вы собирались просветить их относительно своих истинных намерений, или же так могло продолжаться до… даже не знаю, до чего?
Кубацкий: — Дело в том, что я как раз в последний свой приезд решился порвать с Анной и откровенно объясниться с князем. Обстоятельства требуют немедленного моего отъезда — и весьма надолго — за границу и в Москву. Так что я даже не знаю, когда бы мы в следующий раз увиделись и увиделись бы вообще!
Юрлов: — Да, Вадим Викентьевич, я только поражаюсь вашему цинизму! А позвольте узнать — как вы полагаете, отец Анны Шмиль знал о ваших отношениях? Или хотя бы догадывался?
Кубацкий: — Не могу ответить наверняка. Думаю, все же, что нет! Помнится, Анна откровенно называла его простофилей…
Юрлов: — А как вы думаете, ежели бы Артемий Иванович случаем прознал об истинном моральном облике дочери — что бы он сделал?
Кубацкий: — Иными словами, вы хотите знать, что бы он сделал с дочерью? Не могу сказать, полагаю, впрочем, что, будучи человеком старой формации, ничего хорошего!
Юрлов: — Гм! Еще вопрос — как вы полагаете, кто мог быть вашим… э-э… предшественником? Я имею в виду покойную!
К сожалению, узнать мнение Вадима Викентьевича мне так и не пришлось, ибо, краем глаза заметив какое-то движение внизу, я отвлекся и увидел изумленно взирающего на меня снизу вверх князя Аркадия Матвеевича. Одетый в длинный плащ с капюшоном, делающий его похожим на монаха-капуцина, Кашин стоял во дворе и, раскрыв рот, пытался понять, что же такое я делаю на балконе в столь ненастную погоду. Не растерявшись, я быстро извлек из кармана папиросу, картинно закурив, выпустил в воздух толстую струю дыма и, словно добрый монарх, ласково приветствующий непослушный, но все равно любезный его любящему сердцу народец, поприветствовал князя неопределенным жестом. Аркадий Матвеевич моргнул и двинулся по направлению к дверям, исчезнув из поля моего зрения.
Прислушавшись, я, к сожалению своему, понял, что беседа Юрлова с Кубацким, увы, уже закончилась, но, признаться, несильно этому огорчился. Полученной информации с лихвой хватало не для одного часа размышлений, более того, у меня появился шанс, обладая знаниями, которых не было у других, изрядно поразвлечься, особенно с ненавистным мне Скальцовым. Уютно расположившись в своей комнате, я снова закурил, налил себе из запыленного графинчика, бог знает, когда и кем оставленного здесь, коньяку и, насладившись приятным жжением во рту, призадумался. То, что мне удалось сегодня узнать, правда, не совсем благовидным способом, признаться, поражало! Образ убитой с каждым новым днем приобретал все более неожиданные, и даже пугающие, черты. То, что Кубацкий, оказывается, состоял с Анной в постыдной порочной связи, меня не сильно-то удивило — от этого бывшего гусара подобное было вполне ожидаемо. А вот факт заведомой порочности этой загадочной девицы еще до отношений с Кубацким наводил на некоторые размышления. Припомнив масленый взгляд Скальцова, которым тот провожал бегущую по двору фигурку, я сразу же мысленно поставил против персоналии бывшего судейского жирный плюсик. Зная его тягу к молоденьким особам, вполне можно было допустить мысль о, скажем так, некотором участии сего охотника до амурных утех в судьбе бедной сельской жительницы. Если это действительно так и было, оставалось только сожалеть о дурном вкусе покойницы, выбравшей в качестве первого своего мужчины столь незавидную персону.
А что если предположить невозможное и поставить на место Скальцова отца Ксенофонта? Недаром ведь ходило множество всяких слухов — один другого чище — о молодых годах будущего священника! И эта темная история с его женой, якобы покончившей счеты с жизнью весьма престранным способом… Узнав теперь об Анне несколько больше, я вполне мог представить себе ее коварный план — совратить нестарого еще представителя местного духовенства! Пожалуй, в ее, не совсем здравом, рассудке вполне могла родиться такая извращенная, захватывающая своим чудовищным цинизмом идея, особенно, если вспомнить ее тягу к апостолу учения циников г-ну Кубацкому. Да, пожалуй, и эта версия имеет право на жизнь, решил я, припомнив некоторую неловкость, все время испытываемую святым отцом в последние дни. Чего стоит только одно его желание выдать происходящее за «козни диавола»: если мои догадки верны, то оно и понятно — для самого отца Ксенофонта случившееся грехопадение и должно было объясняться только бесовским искушением, против которого священник устоять просто не смог!
Допив коньяк, я довольно улыбнулся и помахал своему отражению в зеркале. Несмотря на нависшие надо мною дамокловым мечом подозрения, ситуация складывалась весьма забавным образом, и я мог мало того что выкрутиться, так еще и изрядно поразвлечься…
Глава восьмая, в которой дождь наконец-то заканчивается, а неожиданности продолжаются
Вечер этого дня закончился и вовсе уж неожиданно — думаю, даже для Михаилы Яковлевича. Недружно собравшись к ужину, постоянные и вынужденные обитатели Медынского с хмурыми лицами уселись за стол, скучающими глазами воззрившись на привычное уже изобилие закусок и емкостей. Аркадий Матвеевич, видя такую неприятную для него, как для хозяина, картину, попытался было завязать со Скальцовым разговор на погодную тему в традиционном для него ключе — дескать, раньше природа такие фортели в сентябре не выкидывала, а ежели и шел дождик, так несколько часов, не более, но Сергей Диомидович, явно пребывая в подавленном состоянии духа, отвечал неохотно и односложно, на корню пресекая саму возможность увлекательного диалога. Князь, осознав ситуацию, вздохнул и, крякнув, осушил под пристальным взглядом Авдотьи Михайловны чарку водки, вкусно закусив ее солеными рыжиками с моченой клюквой. Тягостное молчание внезапно было прервано отцом Ксенофонтом. Не прикоснувшись к еде, он просидел, склонившись над пустой тарелкой, с десяток минут и, кашлянув, произнес густым басом:
— Покаяться хочу! Не могу более грех в себе носить!
Все разом перестали жевать и заинтересованно посмотрели на батюшку, все кроме Юрлова. Словно и не удивившись, он вытер ротик салфеткою и, отложив ее в сторонку, отхлебнул морсу:
— И то верно! Чего мучаться-то?
— Опять же, не покаешься — царствия небесного вовек не увидишь! — буркнул Скальцов, явно не сомневаясь, что уж ему-то райских кущ не видать ни при каком раскладе, даже если его исповедь заняла бы с неделю.
Отец Ксенофонт вскинул на него неодобрительно-тяжелые глаза и звучно изрек:
— Не потому каяться хочу, что геенны огненной опасаюсь, а затем, что душу голубицы невинной погубил и за сие перед отцом убиенной прощения прошу!
Артемий Иванович, усохший за последние дни до размеров некрупного дога, озадаченно посмотрел на святого отца.
— Уж не хотите ли вы сказать, что… — невпопад, запинаясь, вопросил князь.
— Греховные помыслы свои обуздать не смог, — будто не слыша никого, ровным голосом продолжил отец Ксенофонт, глазами и всем лицом как бы спрятавшись в черную свою бороду, — и рабу божью Анну на путь неправедный сподвиг — за то на себя епитимью пожизненную наложить должен и в скиту уединенном молитвы читать денно и нощно!
— Да в чем грех-то ваш, в толк взять не могу? — поморщился Юрлов, с трудом дождавшись, пока батюшка закончит.
— Совратил я голубку, в том и каюсь — одолел меня бес! — помолчав, пробубнил святой отец.
Авдотья Михайловна при этих словах ахнула, всплеснув руками и неловко задев фужер с вином: темно-красная жидкость пролилась на белоснежную скатерть, словно зловеще напомнив всем о недавней трагедии.
— Да как же это… — растерянно пролепетал Кашин, уже не понимая, что происходит в его доме.
— Дерзка она была и слова божьего слушаться не хотела, — продолжал священник. — Слова поносные и сердцу христианскому противные говорила! Понял я, что диавол ее устами речет, и решился изгнать его из несчастной, не умеющей даже осознать, куда путь гибельный увлечь ее может…
Скальцов на последних словах, не удержавшись, презрительно фыркнул, обратив на себя внимание всех присутствующих:
— Глубоко же, святой отец, диявола вам искать пришлось!
— Сергей Диомидович! — с силой выкрикнул Юрлов, ударив кулаком по столу. — Я прошу вас замолчать!
— …Но начало бесовское у девицы сей столь сильно оказалось, что меня во искушение она вводить стала, и в том вина моя превеликая, что устоять не смог, — закончил, наконец, батюшка, потупясь.
— Вот и картиночка складывается! — подмигнул Кубацкому Михайло Яковлевич.
— Какая картиночка? — с несказанным возмущением спросил Шмиль, до сих пор молча пытавшийся понять, о чем ведется речь. Бедный отец — каково было ему узнать о столь вопиющем поведении покойной дочурки! — Аркадий Матвеевич, Михайло Яковлевич, неужто это они о моей Аннушке? Да как у вас язык-то поворачивается — говорить такое о моем ангелочке?!