Чтение онлайн

— Увы, Артемий Иванович, — как можно более мягко, произнес Юрлов. — Вынужден подтвердить, что, по-видимому, святой отец искренен в своем покаянии…

— Неправда! — впервые за все время нашего знакомства повысил голос Шмиль, взяв фальцетом неожиданно высокую, пронзительную ноту, так что даже Кубацкий вздрогнул. — Я призову вас к ответу за клевету! Да что там — я к мировому судье!.. Я… — И, не удержавшись, зарыдал, вздрагивая худыми плечами.

— Да хватит комедию-то ломать! — ухмыльнулся Скальцов. — Чего уж там, теперь-то! Не хочу говорить о покойнице плохо, но что поведения она была самого, деликатно выражаясь, предосудительного — могу засвидетельствовать самолично. Причем, думаю, не я один!

— Что вы хотите этим сказать? — побагровел почему-то Аркадий Матвеевич.

— Что хотел, то и говорю, ваше сиятельство, — презрительно бросил Скальцов. — Раз уж батюшка не выдержал, то и мне, грешному, скрывать нечего, а в моем положении, коли под подозрением нахожусь, молчать не стану… Да, я пользовался… м-м… благосклонностью этой девицы, так же, как и святой отец, и Вадим Викентьевич… И вы, ваше сиятельство, тоже, насколько я знаю, наведывались в сторожку пару раз, она сама мне сказывала!

Не выдержав, я расхохотался. Нет, что ни говори, а жизнь иногда подбрасывает нам такие сюжетцы, что самая печальная трагедия может за секунду обратиться в фарс! Я вполне предполагал, что троица гостей Медынского была неравнодушна к дьявольским чарам Анны Шмиль, но чтобы сам Аркадий Матвеевич!

Авдотья Михайловна, вспыхнув, вскочила, зацепив подолом стул, с грохотом опрокинула его и опрометью выскочила из залы. Даша, кинув на отца убийственный взгляд, бросилась за нею. Юрлов, невозмутимо глядя на потерявшего дар речи князя, вязал из салфетки узелки, словно бы все произошедшее его никоим образом не касалось. Да, не хотел бы я когда-нибудь стать объектом его профессиональных занятий — у этого охотника в арсенале, действительно, чересчур много ухищрений и манков для поимки самого матерого зверя! Не обмолвясь почти ни словом, он тем не менее вынудил к признанию таких тертых калачей, как Кубацкий и Скальцов, не говоря уж об отце Ксенофонте!

— Да как же ты… Как же ты такое… — сбивчиво, краснея от обиды и растерянности сразу лицом, шеей и даже руками, вполголоса вымолвил Аркадий Матвеевич. — Ты же гость мой! Да я тебя…

— Ой, — раздраженно отшвырнул вилку Скальцов. — Что — «вы меня»? Или напомнить, кто несколько лет назад от беды вас отвел? Чай, дело-то подсудное было, подлог-с! Не шутка! Коли не я, неизвестно еще, чем все закончилось бы! И нечего теперь грозиться — не пуглив! А что про похожденьица ваши поведал — так, пардон-с, раньше надо было думать-с, ваше сиятельство! Я один под подозрением пребывать не желаю, лучше уж в вашем обществе, так-то оно попристойнее будет!

— Сергей Диомидович, — перебил не на шутку разошедшегося Скальцова Михайло Яковлевич, — так ведь у князя-то алиби имеется, он с обеда ни на минуту не уходил в отличие от тебя… Может, зря ты его перед семьею ославил?

— Не зря! — отрезал Скальцов. — Пусть все знают, что за штучка была эта Шмиль! И потом, Аркадий Матвеевич ради избежания огласки, особенно, ежели эта одалиска его шантажировать бы решилась, мог и нанять кого-нибудь, хоть того же Силантия! Этот за деньги отца родного прирежет — сами говорили, нужда у него!

Отдав должное проницательности Скальцова, я смекнул, что он, возможно, не так уж и неправ. Каким бы извращенным и гаденьким ни был этот человечек, голова у него соображала не в пример быстрее моей. Покосившись на Юрлова, я увидел, что версия, изложенная Сергеем Диомидовичем, захватила и его. Сидящий рядышком Шмиль, услыша такие слова, только потряс седою всклокоченной головой, точно пораженный ударом молнии, и, чуть шевеля впалыми губами, шептал что-то вроде «Не верю! Врете вы все!»

Юрлов встал и, подойдя к окну, казалось, всматривался в застекольную темноту, с видом полной отрешенности от полыхающих вокруг страстей заложив руки за спину.

— А ведь дождь-то, господа, кончился! — торжествующе, всем туловищем обернулся он к нам. — Дай бог, через денек гонца на станцию пошлем — телеграмму отправить! — И удовлетворенно крякнув, погрузился назад в кресло. — А я ведь, господа, насчет дневника-то… того… слукавил!

— Что значит — слукавили? — недоверчиво спросил Кубацкий. Конечно, его можно было понять, он первым купился на якобы разоблачительную суть тетрадочки в сафьяновом переплете.

— А то и значит, что не дневник это! Стихи там только, господа, — видать, покойница в них душу свою, людьми израненную, изливала…

— Ловок ты, Михайло Яковлевич, — причмокнул с явным неодобрением Скальцов. — Эко ты нас… вокруг пальца обвел!

— Что есть — то есть, — скромно склонил лобастую голову Юрлов. — А то как же мне вас, таких зубастых да манерных, к откровению-то склонить было?

— Может, вы и портсигар мой сами во флигель подкинули? — неприязненно скривился Кубацкий. — С вас станется…

— А вот это — нет, — посуровел Юрлов. — Вы, господа, сами тут таких дел наворочали, что мне, старику, и находиться посреди вас неловко — словно в клубке змеином нахожусь. Кто прав, кто виноват — и не разберешься, все будто ядом напитались. Как вы тут друг с другом все лето ладили, даже и представить затруднительно! Как, хотел бы я знать, вы с этим дальше-то жить станете? Вот святой отец, понятно, схимником станет, до конца жизни грех свой замаливать будет… Что ж, возможно, так и будет, может, Господь и простит его когда-нибудь! А вы, Вадим Викентьевич, что же — так и будете спокойно коммерцией своей заниматься? А вы, Аркадий Матвеевич, — неужто завтра управляющему своему в глаза посмотреть сможете? Вас, господин Скальцов, даже и спрашивать не стану — не первый год вас знаю, к совести вашей взывать бесполезно! А вы, Артемий Иванович — как же вы дочку свою проглядели? Ведь это вы все ее погубили! А уж кто зарезал — я, конечно, разберусь, но это было лишь финальным аккордом, свершившийся факт, так сказать, а отправной точкой послужили ваши, господа, распущенность, цинизм, уверенность в собственной безнаказанности и безразличие к судьбе того, кто жил с вами бок о бок!

— Хватит нам проповеди читать! — неожиданно вспылил Кашин. — Не затем я тебя, Михайло Яковлевич, звал сюда, чтобы упреки твои выслушивать! Что сделано, то сделано, черт бы его драл! Ты мне убийцу, убийцу настоящего предъяви!

— Не кричите на меня, ваше сиятельство, — с достоинством выпрямился в кресле Юрлов. — Я не ваш холоп и на содержании не состою. А коли позвали — так слушайте и терпите! Сумели напакостить — умейте и послушание проявить. Вы что думали — что я до истины не докопаюсь, что о делишках ваших паскудных не узнаю? Вы бы сперва у друга своего, Сергея Диомидовича, справились. Уж он-то сказал бы вам, что хватка у меня — как у бульдога, я добычу из зубов до последнего не выпускаю… А мнения своего я все одно не изменю, ибо всех вас в равной степени убийцами считаю.

— Да что мы слушаем его? — холодно сверкнув прищуренными глазами, встал из-за стола Кубацкий. — Basta! Хватит! Завтра же утром я уезжаю, надоело, нагостился, дел по горло!

— Не советую, — в спину ему коротко, словно выстрелив, отвечал Юрлов. — Я в любом случае доберусь до станции, дам, кому следует, телеграмму, и вас немедля объявят в розыск.

— Черт!!! — с яростью выругался Кубацкий и, взмахнув рукою словно плетью, быстро взлетел к себе наверх, оглушительно хлопнув дверью.

— Вот ведь, а? — невозмутимо поглядев на меня, прокомментировал Михайло Яковлевич. — Сначала довели девчонку до крайности, а после изволят скандалить и возмущаться — мол, как же так, какое вы имеете право? Я — столбовой дворянин! Честь, достоинство, духовность и все такое! Да о какой чести вы, господа, толкуете, ежели ведете себя как последние каторжники?

— Ну ты, Михайло Яковлевич, не заговаривайся! — угрюмо процедил князь, с ненавистью глядя на старика. — Не за тем зван!

— Да я, если бы знал про свинские ваши забавы, так и вовсе не поехал бы, хоть вы, ваше сиятельство, эскадрон за мною бы послали! — холодно парировал Юрлов. — Но теперь уж извольте потерпеть — я это дельце до конца довести за долг свой почитаю.

— А что, собственно, вы нам предъявить можете? — нагло прищурился на него Скальцов. — То, что в порочности своей покойница Клеопатру любую переплюнуть запросто могла? Так, извиняюсь, — это по обоюдному согласию было! А что зарезал ее кто-то — так это любой со стороны мог сделать! Зная ее высокоморальное поведение, можно предположить, что она даже и с крестьянами запросто…