Замуж — никогда
Шрифт:
Прошло несколько недель. Наконец Аня не вытерпела и позвонила сестрам. Они сказали, что перезвонят ей, когда освободятся. Девочка решила ждать, а тем временем стала тщательно следить за своей одеждой: так, чтобы не было ни одного пятнышка, ни одной оторванной пуговицы или стрелки на колготках. Голову Аня теперь мыла чаще, ногти подстригала тщательнее.
Вдруг позвонила Роза Францевна и пригласила Аню на фортепианный концерт в консерваторию. После концерта они зашли в пирожковую и выпили какао с пирожками. Потом Аня проводила Розу Францевну домой — и снова тишина. Затем ее пригласили на спектакль в кукольный театр, и на этом все закончилось — Аня несколько раз позвонила сестрам, они снова сказали, что перезвонят, но так и не перезвонили. Аня месяца два ждала, а потом поняла: не сложилось. Значит, так надо.
А желание навести порядок продолжало укореняться. Оно перекинулось на кухню, коридор, ванную, туалет. Девочка не ложилась спать, не вымыв посуду и полы. Но здесь, в отличие от своей комнаты, поддерживать порядок было сложнее, и в конце концов Аня сдалась: посуду, конечно, она по-прежнему мыла, а вот полы драила не чаще двух раз в неделю, за что выслушивала от Инны нарекания, мол, разленилась… Раньше каждый день мыла… Нарекания эти привели к тому, что Аня обиделась и стала мыть полы раз в неделю. А потом… Потом — когда захочется.
Инна молчала и только смотрела на дочку. Смотрела и не знала, что сказать — перемены в сопливой пацанке пугали. Пугало, что Аня не произносит слово «мама» и вообще никак к ней не обращается. И, что самое странное, теперь какая-то неведомая сила мешала Инне накричать на дочку, ударить ее. Женщина чувствовала, что между ней и Аней растет огромная стена и, что бы она ни предпринимала, дочь ее уже не услышит. Тут бы матери сделать шаг навстречу, улыбнуться или заплакать, но так, чтобы по-настоящему, а не по пьяни. Может, не до конца оглохло дочкино сердечко, может, она отзовется, улыбнется, снова мамой ее назовет? Но нет… Никому Инна улыбаться не будет! И плакать не будет, только наедине с собой. Никто ей не нужен. А дети? Дети, конечно, нужны… Она хорошая мать. Ее дети одеты, накормлены. Дом — полная чаша. Виктор? Не любит она его. Да и он ее тоже… Живет с ней, потому что ему так удобно. Работать, альфонс, не хочет… Ну и хрен с ним! Кольку Инна тоже не любила. Любила только Сашу. Пропащая ее жизнь. У мамки ее была пропащая, отец тоже живет безрадостно. Все они дураки, потому что однолюбы. И она дура… Гори все в аду! Синим пламенем. Спирт, если подожжешь, так хорошо пылает… И самогон, только если хороший…
Иногда Аня бегала на свою скамеечку и смотрела на дом из красного кирпича. И думала о том, что теперь у нее все иначе — она будто открыла дверь в другой мир, и он нравился ей все больше и больше. В нем был порядок, ее порядок, во всем — в делах, предметах, чувствах. Мир этот был подобен комнате с прозрачными стенами. В ней были только она и Женька, и больше никого, а остальных они видели, но не слышали, и эти остальные не могли к ним попасть, не могли им ничего сделать… И когда мама орала на Аню или родители изрыгали злобу друг на друга, девочка представляла, что они с Женькой находятся в этой комнате, и ей было хорошо. Аня еще не видела полной картины своего нового мира, но с удивлением обнаруживала, что внешний порядок влияет на ее внутреннее состояние, она уже не такая нервная, не такая резкая. Она уже немного увереннее в себе. Девочка чувствовала, что все будет хорошо, что они с Женькой будут счастливы. Но Анино сердце не чуяло, что придет время и сестры снова появятся в ее жизни. Как две волшебные феи…
А пока они потеряли к ней интерес. Вернее, это можно было сказать о Елене Францевне, психиатре. Сначала ей показалось, что Аня подойдет для одного эксперимента, но уже за обеденным столом женщина поняла, что ошиблась.
— Шизофрении у нее нет, — с сожалением сказала Елена своей сестре, и та пригласила Аню на концерт и в кукольный театр, чтобы не пропали билеты. Оба раза Лена пойти не смогла, на работе задерживалась, а подружки и знакомые отказались…
Глава 7
Отсутствие Димы было для Анны тяжелым испытанием — не только для души (из головы не выходила Надя), но и для тела. Привыкшее к ласкам, оно требовало их, и к концу второй недели Женька сказал, что на ее лице остались одни глаза.
— Ты что, не ешь? — строго спросил брат.
— Ем… — Аня пожала плечами.
Она действительно ела, но через полчаса снова чувствовала голод. Или это был голод любви? Как самый обычный голод, сначала он был настолько нестерпимым, что она не могла слышать голос Димы и после разговоров по телефону долго ворочалась в постели. Потом голод стал привычным, и Аня вся превратилась в ожидание, продолжая замечать на себе откровенные взгляды мужчин. И, что странно, эти взгляды вызывали у нее неприязнь — мельком посмотрев на потенциальных ухажеров, она находила в них то, что ненавидела в мужчинах лютой ненавистью. Находила обязательно, потому что это было сутью самца — жестокость и властность, влекущие за собой целую палитру мерзких проявлений, от физического насилия и морального унижения до бесстыдной похоти, названной милым научным термином «полигамия». Если мужчина холост — хрен с ним, с этим термином, но когда он женат, как вот этот, с кольцом на пальце, раздевающий ее взглядом… Или вон тот — жена рядом, а он на Аню пялится! Ладно четвероногие, им сам Бог велел размножаться, а вот двуногие… Нет, Аня полигамию никогда не примет. Полигамия — на ее взгляд — довольно жестокая забава двуногих самцов, принимающих хлюпанье яиц в мошонке за бряцанье рыцарских доспехов. Она всякого насмотрелась в детстве, и теперь ей казалось, что достаточно одного взгляда, и она уже «прощупала» мужчину, уже поняла, какой он…
А Димка? Какой он, ее Дима? «…Ничего себе, какая молодая мама! И такая красивая…» Да, конечно, она его «прощупала», она не могла иначе, это в ее крови, в мозгах — она такая, да… «Прощупала» и сразу приняла. Безоговорочно. Будто в ее душе с момента появления в этом мире хранился отпечаток его души. Ей все в нем нравится — глаза, скулы, рот, зубы, плечи, руки, грудь с щекотливыми волосками, узкие бедра, ноги, ступни… да, да, у него особенные ступни. В чем их особенность? В том, что она с рождения знает каждую косточку, каждый суставчик его ступни. Знает каждый изгиб его тела. Знает его запах… Отпечаток этого запаха она тоже носит в себе от рождения. Она носит в себе отпечаток его нежности, хриплого голоса, ласк, взглядов, улыбок, жестов, смеха, слов… Она носит в себе его существо, его существование, его жизнь, от начала и до конца. Она знает — он не такой, как все… Она знает — это ее мужчина.
В конце недели Лидия Львовна вызвала Аню к себе.
— Ты сильно похудела. — Хозяйка магазина нахмурилась. — Ты давно была у врача?
— Два месяца назад, — ответила Аня. По распоряжению Львовны все работники магазина два раза в год проходили диспансеризацию.
Лидия Львовна откинулась на спинку кресла и прищурилась:
— Ты рассталась со своим парнем?
Аня чуть не заплакала:
— Он в командировку уехал.
— А… — Львовна улыбнулась. — Ну, не надо так страдать. — Она посмотрела на свои руки. — Понимаешь, детка, если мужика сильно любишь, он садится на голову. Помни это.
Девушка кивнула, но хозяйка магазина видела по ее глазам: Аня не хочет ей верить.
— Иди работай. — Она подалась вперед и открыла папку, лежащую на столе.
Как только Аня вышла из кабинета, Лидия захлопнула папку и уставилась на дверь. Да, мужикам нельзя показывать свою любовь. Она так любила мужа, а он взял и загулял. Думала ли она, что так будет? Да, подозревала. Потому что все видела. Конечно, не с первого свидания, но через пару месяцев заметила, что он с интересом смотрит на других женщин.
— Только мертвый мужчина не смотрит на женщин с интересом, — сказал папа Лидии (из-за его походов налево у мамы прибавилось и седых волос, и морщин).
Да, все они ходят налево. Муж Лиды на четвертом году брака так куролесил, что оторопь брала. Но оторопь оторопью, а семья и дети — совсем другое. И, пока существует этот мир, женщины будут лететь на любовь, как бабочки на огонь. С той лишь разницей, что бабочка знать не знает, что сгорит, а женщина знает, но надеется, что сгорят другие, а ее сия печальная участь обойдет…
Утром за завтраком, организованным в виде «шведского стола», Дима осмотрелся, но Надю не увидел. «Вот и хорошо», — подумал он и уже хотел пройти со своим подносом в дальний угол, но тут Надя окликнула его и он, проклиная все на свете, медленно повернулся и едва не выронил поднос. На него смотрела новая Надя, в тысячу раз лучше прежней. Пока она наполняла свою тарелку всякой всячиной, Дима хлопал глазами и соображал, что сказать, но в голову ничего, кроме «Надька, что с тобой?!», не лезло.