Замуж за светлого властелина
Шрифт:
Луна делит сад на серебристое и чёрное. Из окна кабинета Октавиан неотрывно смотрит на бледнеющий диск, пытаясь понять, пора или не пора идти к Марьяне, ведь ночь перевалила за середину и стремительно идёт на убыль. На фоне завывает Бука:
— Что она сделала с домом! Ты видел! Видел! Всё вверх дном! Просто ужас! Гнать её взашей! Выселить! Она… она… она само зло!
Причитает он добрых три часа, но однообразно, поэтому Октавиан давно не вслушивается в жалобы, молчит, и это раздражает Буку ещё больше, он уже шерсть на щеках и голове рвёт, жёлтые клочки покрывают белый ковёр…
Мысленно Октавиан проверяет неистовую работу вентиляции. Избранные Марьяной зелья настолько вонючие, что сработали охранные чары, но система дома справляется, ни один миазм не покидает кухню, и в ней самой, спасибо очистителям, тоже почти не пахнет.
«Зачем ей это? — не понимает Октавиан. — Если это просто примета, можно было сварить быстрое зелье и не такое пахучее… и почему Марьяна не возвращается в спальню, почему не зовёт?»
— Она нас погубит! Высели! Разведись! — Бука стучится полысевшей головой о ковёр.
Октавиан отворачивается от окна, минует свой огромный, рассчитанный на работу со множеством документов, стол, переступает клочки шерсти. Дом сам выстраивает лестницу из коридора у кабинета на кухню. Едва в неё открывается проход, шелест одеяния утопает в бульканье.
Лишь ступив на кухню, Октавиан улавливает отголоски неприятного запаха. Марьяна сидит за столом, уронив голову на руки. Рядом поблескивают ступки. Стопкой лежат опорожнённые мешочки. Два котла булькают на плите, ещё два полных остывают на столе. Но это Октавиан едва замечает, приближаясь к Марьяне. Он касается её блестящих чёрных волос, плеча, и кончики пальцев обжигает этим прикосновением, сердцебиение учащается.
Замерев, Октавиан наслаждается острым ощущением. Наклоняется, утыкается носом в спутанные пряди. К их травяному запаху примешались горько-гнилостные нотки, но даже это воспринимается, как перчинка в блюде — нюансом, подчёркивающим прелесть основного вкуса.
Шевельнувшись, Марьяна причмокивает. Октавиан склоняется к столешнице, заглядывает в сонное лицо. Густые тени залегли под её глазами.
«Устала…» — понимает Октавиан и проводит ладонью по волосам, снова прижимается к ним, вдыхая её запах.
Осторожно оттягивает Марьяну от стола, запрокидывая себе на руку, другой подхватывает под колени. Для Октавиана Марьяна легче пёрышка, совсем иная, томная тяжесть охватывает его тело, разливается огнём по жилам, заставляя зрачки распахнуться на всю ширину, а мысли путаться.
Эта путаница в мыслях вынуждает Октавиана отказаться от прокладывания короткого пути до спальни, он подниматься по длинному: через чёрный холл, по широкой лестнице. В спальню, туда, где по бокам удобного ложа алеют цветы — его собственный вызов белизне.
Опустив Марьяну на кровать, Октавиан не спешит выпрямляться. Он смотрит в безмятежное, но усталое лицо, ловит ощущение её дыхания на своих губах…
Закрыв глаза, Октавиан пытается усмирить частый стук сердца.
«Она слишком устала, не стоит её будить…»
Но разбудить хочется. Он борется с этим желанием, с этой жаждой.
«И спать в одежде неудобно, надо её раздеть», — мысли такие же алые, как цветы у постели.
Кончиками пальцев Октавиан проводит по кружевам у декольте, скользит по груди, и стук сердца в его ушах превращается в бешеный рёв разгоревшейся крови…
Глава 13. У каждого своя битва
Ощущения просто сумасшедшие, каждый вдох — пытка и счастье. Октавиана ведёт, он упирается ладонью о постель и снова вглядывается в лицо Марьяны. Кровь шумит в ушах, внутри всё трепещет, и трепет разбегается по всему телу, до самых кончиков пальцев.
Октавиан с трудом заставляет себя закрыть глаза, выпрямляется, восстанавливая дыхание из рваного поверхностного ритма.
Он отступает от кровати, оглушённый чувствами. Октавиану немного страшно от того, что он не может их контролировать, от того, что они вообще есть.
Когда Шутгар добирается до скрытого в лесах лагеря, свет горит лишь в одной избушке — его собственной.
Недовольно оскалившись, вздыбив на загривке шерсть, Шутгар широченными шагами направляется к двери. Он так раздосадован, что едва ощущает чужие взгляды, направленные на него из темноты и деревьев. Но всё же чувствует, что лагерь не спит, как это может показаться со стороны, и хотя бы эта всеобщая осторожность его радует: не расслабляются, молодцы, они — свои, в отличие от некоторых легкомысленных ведьм.
Старушки Арна и Верна, окутанные чёрными ведьминскими одеждами, попивают чай за добротным выскобленным столом, размачивают в отваре сухари из запасов негостеприимного хозяина. Красный свет очага и оранжевое пламя двух масляных светильников прокладывают на их морщинистых лицах замысловатые тени, придающие им сходство с лешими.
Шутгар, сорвав с пояса глиняный диск с вдавленными в него камушками и тремя кожаными подвесами с перьями на конце, швыряет на столешницу кажущийся игрушкой амулет тайных троп.
— Светлый властелин ей милее нас.
— Марьяна так и сказала? — Арна, сощурив подслеповатые глаза, изгибает блеклую бровь, потянувшую за собой морщины на широком лбу.
Плюхнувшись на лавку рядом с Верной, Шутгар хватает сухарь:
— На ней его защита.
Домик наполняется хрустом и ворчливым рычанием.
Верна прихлёбывает отвар и берёт ещё один сухарь, взмахивает им:
— Скотину тоже метят и защищают, но это не значит, что она с радостью принадлежит хозяину и сама это выбрала.
— Но ваша-то выбрала.
И снова в домике слышен лишь хруст да сопение. Утолив первый голод, Шутгар поднимается за спрятанным на верхних полках окороком, ворчит:
— Ведёт она себя больно нагло, меня не испугалась совсем. Знала, что светлый властелин её защитит.
— Не хватало нам ещё друг друга бояться, — Арна качает головой. — Нас и так мало, каждый тёмный на счету.
— Не доверяю я ей, — Шутгар стягивает тряпицу с окороком и упрямо исподлобья глядит на ведьм. — Слишком много он может ей дать, чтобы от такой милости отказываться. К тому же он её не любовницей взял, а женой, всё честь по чести.