Чтение онлайн

Светлый властелин раскрывает кожаную книгу, лежавшую на краю стола, и протягивает мне. Сам берёт такую же.

— Здесь описаны блюда, которые подают в данном заведении.

Кивнув, смотрю на страницы, а мысли по-прежнему крутятся вокруг мэра и Саиры…

Что они задумали?

— Марьяна, ты определилась с выбором? — ровный голос светлого властелина вырывает меня из мрачных фантазий о том, кого та парочка может обидеть.

— Нет, — честно признаюсь я.

— Почему?

Чего-чего, а такого вопроса не ожидала. Пожимаю плечами. Вздохнув, откладываю папку и потираю лоб:

— Светлый властелин…

— Октавиан, называй меня по имени, я твой муж.

— Октавиан, — непривычно называть его так, трудно, особенно когда он так близко и смотрит внимательно. — Скажи, пожалуйста, почему мэр… почему ты принял на такую должность такого… человека, как он?

Я бы резче высказаться могла, но кто знает, какие у мэра с властелином договорённости.

— Он принял светлую власть, он вызвался исполнять обязанности, он выучил все законы и правильно ответил на вопросы, исправно выполняет возложенные обязанности. У меня нет причин отказывать.

И мэр получается весь такой положительный, лишь последняя фраза цепляет, что-то с ней не то…

— А ты хотел отказать? — шёпотом уточняю я.

Словно мимолётная тень пробегает по лицу властелина, его зрачки на миг расширяются и снова становятся нормальными.

— У меня нет причин ему отказывать. — Он раскрывает мою папку с названиями блюд и выкладывает передо мной. — Пора обедать. В это время суток предпочтительно употреблять супы и бульоны.

— Откуда знаешь?

— Проконсул должен знать всё о тех, кем управляет.

Ароматы пробиваются даже сюда, в отдельную комнату, желудок потихоньку сжимается, намекая на необходимость поесть, и я сдаюсь. Не хватало ещё, чтобы мэр с Саирой помешали насладиться вкуснятиной! И как хорошо, что мама научила читать и считать, могу сама справиться с описаниями блюд… почти: понятия не имею, что скрывается за некоторыми названиями.

Мясной с овощно-пряными нотами дух супа наполняет кабинет, меня, сознание. Блюдо, которое пахнет так изумительно, должно быть невероятно вкусным. Но я отвлекаюсь на властелина: у него такой же суп, как он будет есть его после своей жижи?

Подавится?

Удивится яркому вкусу?

Скривится?

Кромка наполированной ложки вспыхивает в свете и утопает в бульоне, покрытом капельками жира, точно солнечными зайчиками.

Подцепив гущи с клёцками, светлый властелин чуть наклоняется и… ест. Нормально, по-человечески ест, ещё и хлебом закусывает.

— Вкусно, присоединяйся, — предлагает он.

Просто нет слов! Светлый властелин ест супчик. И довольно быстро. Сглотнув слюну, присоединяюсь. С губ чуть не срывается стон: невероятно! Просто восхитительно. Придвинув тарелку, начинаю работать ложкой с удвоенной скоростью, тёплый бульон согревает изнутри, по телу разливается радость, и, поймав себя на гонке со светлым властелином в поедании супа, невольно улыбаюсь. Он кивает, принимая улыбку.

Следом за супом идут запечённые рёбрышки с тёртыми овощами…

И снова замираю, ожидая, как светлый властелин, заказавший то же, что и я, справится с этим испытанием. Рёбрышки совсем не похожи на его жижу, не то что суп.

Но и тут светлый властелин не пасует: закатывает рукава — на запястье чернеет кружевная подвязка, отчего к лицу приливает разогретая супом кровь — и лихо берётся за рёбрышки. В странных глазах появляется что-то живое, хищное, когда он, не сводя с меня взгляда, вгрызается идеальными зубами в мясо. Клыков у него, кстати, нет: все зубы ровные.

— Ты клыки спиливаешь, — шучу я.

Глаза… его глаза меняются, и по ним можно понять, что под маской равнодушия проскальзывает эмоция.

— Правда спиливаешь? — подаюсь вперёд, локоть надавливает на тарелку, и рёбрышки скатываются с неё, я едва успеваю отдёрнуть руку. По белой скатерти растекаются жирные пятнышки. Поднимаю взгляд на светлого властелина, сжимающего в изящных пальцах рёбрышко с надгрызеным мясом. — Зачем?

— Это необходимо.

— Но зачем? — кажется, у меня сейчас глаза на лоб полезут. — Какой в этом смысл?

Светлый властелин тянется за хлебом, явно собираясь уйти от ответа. Прихлопываю его ладонь привычным жестом, как делала это с Жором, тем ещё любителем умыкнуть вкусняшку.

Осознаю, чью руку так прихлопнула, но поздно: светлый властелин смотрит на мою ладонь. Прямо чувствую, как у него в голове скрипит от такого непочтительного к себе отношения.

Его ресницы вздрагивают, он поднимает взгляд почти почерневших глаз. Меня просто парализует от удивления: я совсем забылась.

— Они напоминают о животном состоянии.

— Что? — не понимаю я.

— Клыки — это знак животных, тёмных эмоций, которым так подвержены жители Агерума и многих других миров. Мы спиливаем клыки как ещё один символ отказа от низменного.

— Клыки — это всего лишь клыки, с ними есть удобнее, — отзываюсь я и вспоминаю о белой жиже. — Но вам это не надо, понятно…

Убираю ладонь с его руки, но светлый властелин ею не шевелит, рассматривает, словно ищет, не запачкала ли я её.

Я же хватаюсь за аппетитное рёбрышко. Вдохнув аромат, лизнув мясо и оценив его насыщенный вкус, киваю на рёбрышко в до дрожи стиснутых пальцах светлого властелина.

— Наверное, и мясоедение знак животных, тёмных эмоций. Почему ты это ешь, а не хлебаешь свою безвкусную жижу? Скажи честно, отсутствие вкуса — это тоже символ отказа от чего-то низменного?

— От наслаждения, — светлый властелин всё же берёт хлеб. — Я просто изучаю тех, кем управляю.

— На мне ты женился только ради изучения брака? — неприятно холодеет внутри. — Тогда лучше было брать дочку мэра, у нас сейчас на ведьмах жениться непринято.

— Знаю, у меня вся статистика по восьмой провинции.

Застываю, так и не откусив от рёбрышка. И вспоминаются мне безумно вытаращенные глаза Жора, его уверенность в том, что светлый властелин женился на мне просто потому, что хотел жениться.

Даже думать не хочу о таком варианте. Уставившись в окно, вгрызаюсь в рёбрышко, но наслаждаться его вкусом не получается.

Более чем щедрое предложение властелина заказать себе одежду в лучших магазинах Окты я принимаю, но отправляюсь в Наружный город — те, кто живут и торгуют там, мне намного ближе и понятнее обитателей белых домов за белыми стенами.