Замыкание
Шрифт:
На похоронах потемневшая, безучастная Дуся не отрывалась от лица сына в гробу, ее поддерживала Зина.
Когда гроб опустили в могилу и стали засыпать землей, Зина вцепилась в Софьину руку, будто боялась упасть в яму. "Ведь мы с тобой знаем, Коленька был хороший, хороший был, добрый был, поэтому так мало прожил", - повторяла она.
Дусе стало плохо, она как-то осела, лицо одеревенело в кривой ухмылке, похоже, инсульт, произнес кто-то, вызвали скорую прямо на кладбище.
На поминках в кафе Зина сидела между Яковом и Софьей и пила водку в ускоренном темпе под осуждающие взгляды женщины напротив. Наконец, женщина не выдержала:
– Жаль, сгубили Колю. Ему бы жить еще, он ведь совсем молодой ушел.
– Кто сгубил? Ты че? Его бог рано прибрал, потому что он был добрый человек. Такие долго не живут, - заволновалась Зина.
– Если бы ты вызвала скорую вовремя, он бы был жив, - возразила женщина.
– Он не хотел, чтобы я вызывала врачей, он их не любил, - Зина заплакала.
Софья и Яков дружно поднялись, извинились и направились к выходу. "Вы куда?" - услышали они голос Зины и ускорились. Софья на выходе оглянулась и увидела, что она наливала себе водку. Встать была уже не в состоянии.
Зина перешла к рассказу о цветах, которые посадила в прошлом году на могиле, Софья перебила ее:
– Ты не помнишь темно-синие суконные шторы? Висели вместо двери. Вышивка на них еще была, шелковыми нитками, в японском стиле, бабочки, ветка с белыми цветами.
Та удивилась:
– Шторы? Какие? Там и раньше была дверь.
– Дуся снимала ее, чтобы освободить место для зеркала и тумбочки.
– Коля иногда дверь ломал, когда мы с Дусей прятались от него. На него находило, он ведь запивал, вот она и вешала их. Но ненадолго.
– А вешалка? Куда она делась?
– Не помню, крючки так и были. Слишком узко, вешалка бы не поместилась,-
прихожая видна была из кухни, действительно, не поместилась бы.
– Все как при Дусе, я ничего не выбрасывала и не передвигала, только убираюсь, - частила Зина.
– Тебе Николай не говорил, что мы встречались незадолго до его смерти?
– Не помню, может, и говорил, да я пьяненькая была.
– Да, встречались. Он пригласил. Как-то приходил к нам, пьяный, но Яков его не пустил. А тут позвонил, и я пошла. Думала, о детях поговорим.
– Миша не забывал бабу Дусю. Все иконки ей дарил, о боге говорили. Бабушка очень ждала его, любила сильно Мишу.
Зина улыбнулась ей и предложила еще чаю. Но Софья заторопилась, уже взялась за ручку двери, Зина тихо произнесла:
– Я его потом ругала, зачем он сказал Мише...
– Что сказал?
– Софья резко повернулась, заныло сердце.
– Что не он ему отец.
– А кто?
– резко спросила она.
– Гришка, кто еще, он самый. Ведь все знали... Коля удивился, что ты не вышла за него.
На улице резко похолодало, ноги скользили по обледенелым лужам, а ее бросало то в о жар, то в холод.
Значит, Дуся знала, не подозревала, а знала, но как тут можно быть уверенной, если она сама долгое время сомневалась, только в последние годы, когда Миша стал взрослым, решила, что он не из рода Гольбергов. У него есть воля, да и походка, уверенная, как у Григория. Странно, но находилось сходство и с Яковом, что невозможно.
Почему Дуся молчала? В чем в чем, а в благородстве раньше замечена не была. Разве что Григорий купил ее молчание. Хотя нет, с ней не прошло бы. Она любила Мишу с рождения, неважно, что не похож ни на нее, ни на Гольбергов, но для нее главное - любовь. Ради нее способна была убить. Софья вздрогнула. Почему нет? Дуся - убийца, Софья - изменница, прощаем всех.
Но почему Николай ни разу не обвинил ее? Не верил?
Незадолго до своей смерти он назначил Софье свидание, в центре, у оперного театра. Решила, будет денег просить, поэтому кошелька не взяла, только мелочь на проезд.
С трудом узнала его: худое одухотворенное лицо, блеск глаз, усы и бородка, никогда раньше не отращивал. Он крепко обнял и поцеловал в губы, приятно щекоча усами.
– Неудобно, вдруг увидят, - она отстранилась.
– Учительница ты моя, - улыбнулся он, - пошли, я знаю место, где никого нет.
Он уверенно повел ее туда, где еще сохранялись купеческие дома, но уже велась интенсивная стройка, - мимо скелета высотного дома, через пустырь, во двор брошенного частного дома. Все заросло густой травой и кустарником. Торчала только часть бревенчатой стены, через провалы окон высовывались ветки, двери не было, только провисшие перила и гнилые ступени, сквозь них росла малина. Из травы выглядывала рвань, фрагменты мебели и осколки посуды. Любители старины уже покопались и все ценное унесли.
Она села на сохранившийся стул без спинки, рядом с укропом - великаном, под ним можно укрыться от дождя. Николай отыскал для себя ящик из фанеры.
– Какой сюрр, смотри, Соня! Ты на свалку посмотри! Памятник роду. А как природа разрослась, ты только посмотри! Все-таки прав Миха, что на эколога хочет учиться. Хотя и глупо спасать природу, она в миллион раз сильнее и живучее нас, но в ней надо разбираться. В чем-то другом - пустая трата времени, а в природе мы живем. И обгаживаем все вокруг. Благо на небо еще не гадим.
Он поднял голову, и она увидела родной с детства ленинский профиль: мощный выпуклый лоб, усы, бородка и запавшие щеки. Не успела сказать об этом, он повернулся к ней, сходство пропало: не было характерного прищура и твердости взгляда, зато страдальческое выражение напомнило Федора Михайловича.
– Видишь? сквозь разрушенную стену на нас смотрит небо, - он поднял руку.
– В той стороне заходит солнце, мы с тобой сегодня дождемся заката.
Она сникла. Было по-осеннему холодно, и она продрогла. Он почувствовал:
– Замерзла? Как сгорбилась, и нос посинел, - он осторожно поправил ее волосы, выбившиеся из-под берета, обнял за плечи и притянул к себе.
И она растаяла как льдинка в пламени. Еще немного, и согласилась бы на все, но откуда-то появился старик. Он медленно передвигался, неся пакет: красавица с обнаженной грудью кивала широкополой шляпой в такт стариковской походке.
Близости как не бывало. Софья отстранилась, Николай неохотно убрал руку с ее плеча,- лирический настрой растаял как кусок сахара в океане. Сам виноват, надо было пригласить туда, где не бывает случайных прохожих.