Чтение онлайн

– Яков увлек философией. Но мне окончательно мозг не снесло. А Мишка проглотил наживку, почему ты не защитила сына от его влияния?

– Тебя не поймешь: Миша то умный, то дурак, Яков то учитель, то враг человечества, - возмутилась она.

– Миша попал в иную реальность: сменил портрет философа на икону, разум на веру.

Вчера сын был победителем, сегодня все иначе. Может, его сила в том, что он каждый раз говорит по-разному. Хотелось бы знать, как часто меняются его чувства к женщинам?

Он потянулся за пультом и включил телевизор.

Когда утром сидели на веранде и пили кофе, к забору подошел сосед:

– Утро доброе! Вот персиками хочу даму попотчевать.

Он перегнулся через забор, поставил на землю ведерко с желтыми, сочными на вид, персиками, и удалился. Персики спелые, нежные, только с дерева. Сок потек по подбородку, закапал на полуобнаженную грудь, никогда не ела таких вкусных.

В конце пляжика, где были вчера, оказался мало заметный, узкий проход между остроугольной глыбой и отвесной стеной, представляющей многослойный пирог: песок, известняк, серая глина, красная земля, рыжая земля и скалистый козырек.

– Лезем? Не бойся, не рухнет. Природа тысячелетиями старалась, слой за слоем, наращивала берег, потерпит еще немного.

Она кивнула, опасливо поглядывая на глыбу, и полезла, сначала свободно, не задевая стен, потом боком, выбиралась ползком. Григорий полз следом. Над дырой, из которой они вылезли, висел предупредительный знак черным по желтому: "Опасно, оползень!" Ведь знал, но она не сердилась, ей понравилось каменистое плато, неровное, будто поверхность Луны после метеоритных дождей

– Здесь мы одни, располагайся поудобнее, - он нашел относительно гладкое место, расстелил полотенце, лег и притянул ее к себе. Она легла на спину, вытянувшись всем телом и заворожено смотрела в голубое пространство, ничего вокруг, только небо. Но вот он протянул руку, слегка коснулся плеча, живота, погладил грудь, отстранился, приподнялся, вгляделся в ее лицо, будто не верил, что она рядом. Его темные глаза, высвеченные солнцем до медовой желтизны, казались опасными, как у хищного зверя.

Кто первый, она не уловила: взмах дирижерской палочкой, первый аккорд, первое движение, плавное кружение пары, он ведет, она не сопротивляется, отдается, наслаждаясь гибкостью своего тела, его восхищенным взглядом.

– Яша, - выдохнула она, пришла в себя, заволновалась, услышал или нет?

Разжал объятия, она услышала шепот: "Теперь сама, будто ты - я, а я - ты" и она растерялась, выбилась из ритма, ощутила свои руки и ноги, неловко повернулась и ударилась коленкой о камень.

Появился страх, что кто-то их увидит с моря, или попытается протиснуться в щель, кому-то тоже захочется уединиться. Ее страх подстегнул его: он резко приподнял ее и вошел, придерживая ее бедра. Неудобная поза: она опасалась, что свернет себе шею, Яков не устраивал ей акробатических этюдов. Наконец застонал, немного погодя резко встал, пробежался широкими шагами, дождался волны, нырнул и поплыл. Она поднялась следом, осторожно прошлась босыми ногами по негладким камням, погрузилась в воду, немного проплыла, замерзла, вылезла на берег и стала ждать его.

Все вокруг замерло: и глубокая синева в белых барашках и безупречная голубизна: ни птиц, ни облаков, - никого. Она почувствовала желание, сильное, будто тестостерон перетек в нее, изнемогая, хриплым голосом позвала его, но он не услышал. Дождалась, он выбрался на берег, холодный, с посиневшей кожей, прижался к ней, она сдернула с него мокрые плавки.

– Ничего себе, - восхитился он, - мне это нравится.

И они входили друг друга, долго и не стыдясь, и им было хорошо.

Так прошел день, ночь, наступило утро. Еще день и еще ночь, им было хорошо.

Когда вдвоем пили утренний кофе, под навесом, любуясь морским простором, вдруг кто-то позвонил Григорию, и это показалось ей так неуместно, что она не сдержалась: "Что за дела, мы на отдыхе". Его губы сжались, он зло спросил кого-то:

– Когда я все успею?
– долго слушал, в небе кричали чайки, разговор закончился, он повернулся к ней: - Соня, это важно: через месяц я должен быть на открытии выставки, надо успеть подать заявление в загс и поставить штампы в наших паспортах.

Чайки уже не кричали, она поискала их в небе, улетели все. Интересно, куда? В море? Или спрятались под скалами?

Нарочито растягивая гласные, прервала затянувшее молчание:

– Зачем? ты уедешь, а я останусь здесь, на краю земли. Какая разница, со штампом или без него.

Как раньше, как всегда, они расстаются. Зачем все это? Неужели невозможно вырваться из замкнутого круга любви - ненависти?

– Что опять не так?
– раздраженно спросил он.
– Для тебя же стараюсь. Не злись, а? Я не могу сидеть на одном месте. Ты должна это понимать.

– Мне кажется, что у тебя не один домик у моря. И в каждом живет какая-нибудь дурочка...

– Не придумывай, - резко прервал он, - не придумывай, и, пожалуйста, не держи меня ни здесь, ни в другом месте, - нигде.

– Но я могла бы поехать с тобой.

– Куда?

– К тебе.

– Мой дом здесь, и твой тоже.

– Но ты где-то будешь жить.

– Где-то.

Хотела сказать, у Марго, но промолчала.

Она ему не доверяла. "Храни очаг", что означало: будь экономкой, прислугой, любовницей, женой - утешительницей, а, в действительности, сторожихой.

– Я тут буду одна.

– Разберись, чего ты хочешь: дом у моря - предел мечтаний. А многие даже и не мечтают об этом.

Она знала: скоро привыкнет и перестанет замечать и дом, и сад, только море будет меняться каждый день. Ко всему можно привыкнуть, даже к смерти. Но она не готова жить только привычкой, ей было бы скучно.

– Я не хочу тут жить одна.

– Ты же не беспомощная девочка. Чего ты боишься? Бандитов? Но их тут нет. Всюду люди, во всех домах живут, я спрашивал. Да и сын у тебя не на другом краю света.

Сын мне чужой, - подумала, но не сказала.

Он опять кому-то позвонил. Было поздно, там, куда он звонил, была глубокая ночь.

– Проснись и слушай, - приказал он кому-то, но там, видимо, не согласились, и слушал он, долго, жестами показывая, чтобы она налила ему чай.
– Да, понимаю, ты тоже пойми, надо думать, прогнозировать, принимать решения, и всегда точно знать, сколько получишь. У нас товар, мы его продаем, и цену назначаем мы тоже. Что значит, отвечать за последствия? Это ты о чем? Ах, да, ты ведь бывший депутат, но о судьбах миллионов не беспокойся, это всего лишь картины, не факт, что произведения искусства. Главное - прибыль. Не каждый шедевр сегодня можно прибыльно продать, - он смотрел на Софью невидящими глазами.
– Слишком мрачно? Не найдутся покупатели? Ты о чем? Запомни слово: а-ва-нн-гард, выучи его, - наконец отключился: - Так приходится зарабатывать. Горе - менеджер считает, что на фотографиях больше заработаем.