Чтение онлайн

Вынув из портфеля томик Достоевского, я раскрыл его на заранее заложенной странице и прочел:

– "Молчалин - это не подлец. Молчалин - это ведь святой. Тип трогательный".

– Хорош святой!
– раздалось из зала.

– Да, да! Он святой! Святой!
– истерически взвизгнул чей-то женский голос.

– Святой?
– изумленно повторил Тугодум.
– Ну, вы даете!.. То есть не вы, конечно, а Достоевский. Ну, а вы, вот вы лично, - обратился он ко мне, с этой мыслью Достоевского согласны?

– Решительно не согласен, - улыбнулся я.
– Но, разбираясь в таком сложном социальном явлении, желая понять его до конца, мы не вправе обойти и это парадоксальное суждение Достоевского. Молчалин, конечно, далеко не святой...

Молчалин при этих словах съежился и словно бы стал меньше ростом.

– Но до некоторой степени он все-таки жертва обстоятельств.

Молчалин снова приосанился.

– Та историческая реальность, в которой он вынужден жить и действовать, - продолжал я размышлять вслух, - не оставила ему никаких других путей, никаких других возможностей для реализации его, так сказать, общественной активности. Этим он и в самом деле напоминает Жюльена Сореля...

– И по-вашему, между ними нет никакой разницы?
– прервал меня Тугодум.

– Разница огромная!
– возразил я.
– Жюльен Сорель - характер героический, который не состоялся, не мог состояться в пору безвременья. Это фигура трагическая... Хотя...
– Я задумался.
– Хотя в известном смысле ведь и Молчалин тоже фигура трагическая...

– Молчалин?!
– поразился Тугодум.

– А вот, послушай, я прочту еще одно в высшей степени примечательное высказывание Достоевского.

Полистав книгу и найдя нужное место, я прочел:

– "Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей (большим художником) о комизме жизни, о трудности определить явление, назвать его настоящим словом. Я заметил ему перед этим, что я, чуть не сорок лет знающий "Горе от ума", только в этом году понял как следует один из самых ярких типов этой комедии, Молчалина, и понял именно, когда он же, то есть этот самый писатель, с которым я говорил, разъяснил мне Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков".

– А с кем это он говорил?
– спросил Тугодум.
– С каким писателем?

– С Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным. У Щедрина есть такая книга: "В среде умеренности и аккуратности". Первая часть этой книги называется "Господа Молчалины".

– И там тоже выведен Молчалин?

– Не просто выведен. Щедрин в этом своем сочинении продолжил судьбу Молчалина, доведя его жизнь до старости. И вот, послушай, в каких выражениях он размышляет о судьбе Молчалина, о трагическом финале его судьбы.

ИЗ КНИГИ М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА

"В СРЕДЕ УМЕРЕННОСТИ И АККУРАТНОСТИ"

Я не раз задумывался над финалом, которым должно разрешиться молчалинское существование, и, признаюсь, невольно бледнел при мысли об ожидающих его жгучих болях... Больно везде: мозг горит, сердце колотится в груди... Надо куда-то бежать, о чем-то взывать, надо шаг за шагом перебрать всю прежнюю жизнь, надо каяться, отрицать самого себя, просить, умолять... Вот "больное место" беззащитного, беспомощного молчалинства.

– Это Молчалин-то беззащитный?! Молчалин беспомощный?!
– возмущенно воскликнул Тугодум.
– Ну, знаете! Уж от кого другого, но от Щедрина я этого никак не ожидал!

– Ты отнесся бы к этой мысли Щедрина иначе, - сказал я, - если бы читал его книгу. Ты знаешь, самое поразительное в ней то, что Щедрин не только не смягчил, но даже усилил всю остроту сатирического разоблачения Молчалина и "молчалинства". И в то же время он сумел увидеть в этом явлении и его трагическую сторону.

– А разве так может быть, чтобы сатирический образ был трагическим? удивился Тугодум.

– Конечно! Я уверен, что ты и сам, без моей помощи, выстроишь целую галерею художественных образов, в которых сатира и трагедия слились воедино.

САТИРА ИЛИ ТРАГЕДИЯ?

Как мы только что выяснили, фигурой трагической можно назвать и Молчалина. Тень трагедии лежит даже и на гоголевском Плюшкине.

Дон-Кихот (мы об этом уже говорили) задумывался как пародия, как сатира на рыцарские романы... А чеховский Беликов! Разве это не сатира? Да еще какая злая сатира... И в то же время он фигура, безусловно, трагическая. Вы только представьте себе весь ужас этого существования в тесном футляре готовых формул и циркуляров...

Но пожалуй, яснее, отчетливее, чем на любом другом примере, можно разглядеть это диалектическое единство сатиры и трагедии на примере гончаровского Обломова. И тут, я думаю, есть смысл вернуться к статье "Комсомольской правды", на которую я ссылался в начале этой главы.

Автор ее (надеюсь, вы об этом не забыли) сокрушался и негодовал по поводу того, что на великом историческом распутье русская интеллигенция, к стыду и несчастью своему, вслед за Писаревым, Чернышевским и Добролюбовым, в качестве положительного идеала, примера для подражания выбрала Базарова. А надо было ей, как он считает, выбрать - Обломова.

Роман "Обломов", на его взгляд, замечателен прежде всего тем, что в нем автор "ставит вопрос главный - для чего мы живем? В чем смысл жизни?" И ответ Гончарова на этот вопрос вопросов, уверяет он нас, целиком и полностью совпадает с ответом Обломова. А Илья Ильич отвечал на него так:

ИЗ РОМАНА И. А. ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ"

– ...Надев просторный сюртук, или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться с ней в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча, или думать вслух, мечтать, считать минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочувствия... и незаметно выйти к речке, к полю... Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара... сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло...

– Да ты поэт, Илья!
– перебил Штольц.

– Да, поэт в жизни, потому что жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать ее! Потом можно зайти в оранжерею, - продолжал Обломов, сам упиваясь идеалом нарисованного счастья.

Он извлекал из воображения готовые, давно уже нарисованные им картины, и оттого говорил с воодушевлением, не останавливаясь.

– Посмотреть персики, виноград, - говорил он, - сказать, что подать к столу, потом воротиться, слегка позавтракать и ждать гостей. А на кухне в это время так и кипит; повар в белом, как снег, фартуке и колпаке, суетится; поставит одну кастрюлю, снимет другую, там помешает, тут начнет валять тесто, там выплеснет воду... До обеда приятно заглянуть в кухню, открыть кастрюлю, понюхать, посмотреть, как свертывают пирожки, сбивают сливки... Потом, как свалит жара, отправили бы телегу с самоваром, с десертом в березовую рощу, а не то как в поле, на скошенную траву, разостлали бы между стогами ковры, и так блаженствовали бы вплоть до окрошки и бифштекса... Темно; туман, как опрокинутое море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечами и бьют копытами: пора домой. В доме уже засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей: сковорода грибов, котлеты, ягоды...