Чтение онлайн

– А попечителя богоугодных заведений плутом вывести? Это как по-вашему?
– вставил незаметно подошедший Земляника.

– А смотрителя училищ дураком выставить? Это какой урок детям нашим? негодовал вдруг оказавшийся тут же Хлопов.

– Ах, господа!
– прервала их Анна Андреевна.
– Это все пустяки, право... А вот то, что этот сочинитель на меня пашквиль написал, это уж, пардон, совсем ни в какие ворота... Чтобы почтенная дама, супруга городничего, кокетничала с заезжим молокососом... Да где он такое мог видеть? Ну, я понимаю, молодая девица... Вот хоть дочь моя... В ней и впрямь вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове... Но чтобы я... Помилуйте!..

– Как, сударыня?
– напомнил ей я.
– Разве вы не выслушивали благосклонно комплименты из уст господина Хлестакова?

– Комплименты?
– лучезарно улыбаясь, живо обернулась ко мне Анна Андреевна.
– Да... Это было... Что греха таить... Столько комплиментов! Столько комплиментов!.. "Я, - говорит, - Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам!"

– Вот видите, - сказал я.

– "Мне, - говорит, - верите ли, Анна Андреевна, все больше и больше увлекаясь, вспоминала супруга городничего, - мне жизнь копейка! Я, говорит, - только потому, что уважаю ваши редкие качества".

– Ах, маминька!
– не удержалась оказавшаяся тут же Марья Антоновна. Ведь это он мне говорил.

– Перестань!
– одернула ее мать.
– Ты ничего не знаешь. И не мешайся, пожалуйста, не в свое дело... В таких лестных рассыпался словах... "Я, говорит, - Анна Андреевна, изумляюсь..." И вдруг - бац! На колени! Самым благороднейшим образом. "Анна Андреевна! Не сделайте, - говорит, - меня несчастнейшим! Согласитесь отвечать моим чувствам, не то я смертию окончу жизнь свою".

– Право, маминька, он обо мне это говорил, - не смогла смолчать Марья Антоновна.

Тут Анна Андреевна наконец сообразила, что воспоминания эти рисуют ее не самым лучшим образом.

– Ну да, - неохотно признала она.
– Конечно, об тебе... А ты и уши развесила! Как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже, чтобы тебе было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице. Когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках...

– Да вы же сами, маминька, - попыталась вставить свое слово в этот монолог Марья Антоновна.

– Что - я? Что значит, я сама?
– вскинулась Анна Андреевна.
– Сколько раз я тебе говорила: не смей! Не смей брать пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина! Что тебе глядеть на них? Не нужно тебе глядеть на них! Тебе другие примеры есть: перед тобою мать твоя. Вот каким примерам ты должна следовать!.. Впрочем, это антр ну... Не для публики... Справедливости ради, сударь, - обернулась она ко мне, - должна заметить, что, хотя дочь моя и легкомысленна, но сочинитель комедии и об ней тоже составил самое превратное суждение... Самое превратное...

– Иными словами, сударыня, - уточнил я, - вы хотите сказать, что не только вас, но и дочь вашу автор пьесы представил в искаженном виде?

– Именно так, сударь, - подтвердила Анна Андреевна.
– Я бы даже сказала, в карикатурном виде. Он нас просто оклеветал!

– Вот верное слово!
– обрадовался городничий.
– Оклеветал. Вернее не скажешь.

– Очернил!
– добавил Ляпкин-Тяпкин.

– Исказил, - подтвердил Хлопов.

– С грязью смешал!
– негодовал Земляника.

– Дураками выставил, - вставил Хлопов.

– Что дураками!
– обернулся к нему Земляника - Это бы еще полбеды, ежели бы только дураками. А то - плутами, мошенниками!

И тут все загалдели в один голос:

– Очернил!.. Надругался!.. Оклеветал!..

– Судите сами, сударь, - перекрывая своим зычным голосом этот галдеж, заговорил городничий.
– Где же это видано, чтобы в целом городе не нашлось ни одного честного человека! Ни одного благородного лица! Да нешто такое бывает?

– Вы правы, - вынужден был согласиться я.
– Такого быть не может.

– Вот видите?
– обрадовался городничий.
– А в пьесе, сочиненной господином Гоголем, действуют одни уроды. Одни только монстры.

– Монстры!

– Чудовища!

– Плуты!

– Дураки!

– Ни одного честного человека!
– возмущенно загалдели все его спутники.

– Ошибаетесь, господа!
– раздался тут вдруг новый голос.

Это вышел из своего укрытия Гоголь.

– А это еще кто такой?
– воззрился на него городничий.
– Откуда он тут взялся?

– Честь имею представить вам, господа, - сказал я, - автора комедии, героями которой вы все являетесь. Если желаете, можете высказать свои претензии ему прямо в глаза.

– А-а, так это он самый есть?
– сказал Хлопов.

– Хорош!
– в сердцах воскликнула Анна Андреевна.

– Подслушивал!
– возмутился Земляника.

– Шпионил!
– вторил ему Ляпкин-Тяпкин.

– Теперь небось в новую комедию вставит, - испуганно предположила Анна Андреевна.

– У-у, щелкоперы, либералы, бумагомараки! Чертово семя!
– скрипел зубами городничий.

– Я принимаю все ваши претензии, господа, - сказал Гоголь.

Услышав это неожиданное заявление, все смолкли.

– Все, кроме одной, - поправился он.
– Вы изволили бросить мне упрек, что в моей комедии якобы нет ни одного честного лица...

– Вот-вот!.. Одни чудовища!.. Уроды!.. Хоть бы один благородный человек!..
– хором заговорили все.

– Мне жаль, господа, - продолжал Гоголь, - что никто из вас не заметил честного лица, бывшего в моей пиесе.

– Но ведь в "Ревизоре" как будто и в самом деле нет ни одного положительного героя, - сказал Тугодум.

– Ошибаетесь, друг мой, - возразил Гоголь.
– Было, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в моей комедии во все продолжение ее. Это честное, благородное лицо был - смех.

– Эк, куда метнул!
– сказал городничий.

– Да, да, смех!
– повторил Гоголь.
– Я сатирик, я служил ему честно и потому должен стать его заступником. Смех значительней и глубже, чем думают. Несправедливы те, которые говорят, что смех не действует на тех, противу которых устремлен, и что плут первый посмеется над плутом, выведенным на сцену: плут-потомок посмеется, но плут-современник не в силах посмеяться! Насмешки боится даже тот, кто уж ничего не боится на свете...